Невидимые образы в комедии Гоголя “Ревизор”

В “Ревизоре” мелькает образ отца героя – так сказать, тень отца его. Отцы и учителя вообще населяют комедию, усугубляя творящуюся на подмостках неразбериху и путаницу. Учителя паясничают. Один отец не может усыновить своего внебрачного сына, а другой терпит фиаско с замужеством дочери. Прорисовывается и какой-то Александр Хлестаков, старый барин, но и он, судя по результатам его воспитательных поползновений, оказался и неважным отцом, и из рук вон плохим учителем. Словом, то же, что и везде: жизнь Российской империи грубо пародирует идеал

Гоголя. Отцы и учителя действуют врозь – все выходит плохо; пытаются они объединиться в одном лице – и того хуже, получается несуразица, зеркально отраженная в дуэте Анны Андреевны и Марьи Антоновны: учителем девушки порывается быть ее маменька, но маменька, блюдущая дочь, и сама непрочь согрешить.
Эпизод, когда Хлестаков признается в любви к городничихе, чреват фантасмагорической ситуацией: презрев брачные узы, влюбленные бегут “под сень струй”, на городничего, натурально, обрушивается сугубый позор и конфуз, а дети исчезнувшей матушки как бы сиротами остаются. Да впрочем, город и населен какими-то сиротами,
безотцовщиной: есть отцы, учителей тоже довольно, но ощущение такое, будто кругом царит сплошное сиротство. Сам город выглядит сирот-, ливо: неухожен, запущен. И понятно, отчего, едва лишь завидев приезжего из столицы, горожане простирают к нему руки, величая его отцом. Отцом и учителем, ибо молят его о заботе и законе, а дело учителя как раз в том и заключается, чтобы приучать обучающихся к законам жизни.
Непутевый сын оказывается в роли отца многочисленного семейства. А своим учителем имеет он . слугу, Осипа. И Осип деликатно руководит своим барином, осторожно вразумляя его и выводя в дальнейший путь, по которому и устремляется Хлестаков: “Вот он теперь по всей дороге заливает колокольчиком! Разнесет по всему свету историю.”. Да, “по всему свету” разносится история о событиях в городке, и все христианство” должно ей внимать, ибо в заурядном и современном мирке комедии живет вечное, а в “чертогах”, замыкающих ее, слышится и видится площадь.
“Ужасно как хочется есть”, – провозглашает Хлестаков, появившись на сцене; голод томит его, он “разнообразно сжимает свои губы”. Хлестаков весь – открытый, отверстый рот: в гостинице, где-то под лестницей барахтается беспомощный человечек, причмокивающий губами, вопиюще голодный: “Как же? Ведь мне нужно есть”. А на заднем плане – кровать. Хлестаков беспомощен, как младенец: широко рот раскрыл, чмокает, руки умоляюще простирает то к Осипу, то к трактирному служащему. Это, впрочем, лишь прелюдия к восприятию новорожденного.
Появляются городничий и Добчинский. И тогда-то новорожденный получает то, чего он алкал: с ним отправляются на прогулку, его кормят, поят, – правда, не млеком, коего он словно бы просил, “разнообразно сжимая свои губы”, а из “бутылки-толстобрюшки”, в которой плещится такая мадера, что “слона повалит с ног”. Все, что происходит с Хлестаковым, можно обозначить одним словом: с ним нянчатся. В доме городничего ему спешат “поставить кровать, рукомойник и прочее” (снова кровать, а о том, что такое “прочее”, догадаться нетрудно: чиновные нянюшки только что на горшок Хлестакова не сажают собственноручно). Его укладывают спать и разве лишь колыбельной ему не поют.
И растет новорожденный не по дням, а по часам. Он – уже подросток, солидный мальчик (“говорит так, как старик”). Он принимает даяния, жертвы. Он – кумир, бог оживившегося горюдка; и “проклятый иудейский народ”, признав его богом, валом валит’ припасть к его светлым стопам, а слесарша и унтер-офицерская жена вопиют о защите. “Провались унтер-офицерша. Мне не до нее!” – отмахивается повзрослевший лжебог: намечается свадьба. И такую “честь бог послал городничему, что выдает дочь свою не то, чтобы за какого-нибудь простого человека, а за такого, что и на свете еще не было, что может все сделать, все, все, все!” “Все, все, все” может сделать пришелец; стало быть, он, по мнению горожан, всемогущ. “Бог послал” его в захолустный мирок. Снова обнаруживается устремленность комедии к какой-то всенародности: “Кричи во весь народ, валяй в колокола, черт возьми!”
Но начали за здравие, а кончили за упокой: ревизор умирает.
Весь отъезд Хлестакова дан “за сценой”. Сцена пуста. Но из-за сцены доносятся как бы загробные слова прощания: “Прощайте, ангел души моей.” – выкрикивает осчастлививший город пророк уже из невидимого мира. Восседая на голубом персидском ковре, он уносится в неизвестность. Его нет. Впрочем же, он воскреснет через какой-нибудь час, на закате: голос его, звучавший неземными словами прощания, прозвучит снова уже с другой интонацией, зло, ядовито, хотя и саркастически снисходительно: “Спешу уведомить тебя, душа Тряпичкин, какие произошли со мной чудеса. Весь город принял меня за генерал-губернатора.” И внемля словам, обращенным уже не к невесте, не к “ангелу души”, а к “душе Тряпичкину”, будет горько рыдать обманувшийся городничий: “Сосульку, тряпку принял за важного человека!”
А минуту спустя жандарм оповестит горожан о рождении нового ревизора: ревизор умер, да здравствует ревизор!


1 звезда2 звезды3 звезды4 звезды5 звезд (No Ratings Yet)
Loading...


Мечта о героическом и прекрасном в раннем творчестве горького.
Сейчас вы читаете: Невидимые образы в комедии Гоголя “Ревизор”