Образ державной Москвы в поэзии Мандельштама

Стихи 20-х – начала 30-х годов характеризуются мотивом одиночества и вины перед “четвертым сословием”, симпатией и тяготением к городской анонимности, “воробьиности”, при крепнущем понимании “китайско-буддийской” застойности советской столицы. К этому периоду относится стихотворение “Московский дождик”. В нем хорошо видна отчужденность, которая царила в душе поэта. “Воробьиный холодок”, который поэт чувствует в этом “скупом” дождике, дает понять его душевное состояние. Мандельштам относится к Москве с

какой-то опосредованностью.
– Как будто холода рассадник
– Открылся в лапчатой Москве!
В стихотворении “1 января 1924 года” снова видна та же отчужденность, то же спокойствие. Неизбежность времени, пытается подчеркнуть О. Э. в некоторых строках.
– Век. Известковый слой в крови больного сына
– Твердеет. Спит Москва, как деревянный ларь,
– И некуда бежать от века-властелина.
В начале 30-ых появляется стихотворение “Полночь в Москве. Роскошно буддийское лето.”. В нем снова появляется та чернота, которая свойственна Мандельштаму при описании московского колорита.
– Полночь в Москве.
Роскошно буддийское лето.
– С дроботом мелким расходятся улицы в чоботах узких железных.
– В черной оспе блаженствуют кольца бульваров.
В интерпретации слова “буддийский” просматривается неявная отсылка к интерпретации слова “буддийский” как “застойный”, “неподвижный” (эквивалент “китайского”), характерной для разных направлений русской мысли XIX века: В. Г. Белинский, А. К. Толстой, В. С. Соловьев. При всей значимости для Мандельштама этой интеллектуальной традиции (он и сам писал об этом) позволим предположить, что слово “буддийский” в позднем творчестве Мандельштама претерпевает некоторый семантический сдвиг и означает не столько “застойный”, сколько “самодостаточный”, отстраненный, существующий сам по себе – с оговоркой, что при разных стихотворениях в нем возникают разные пучки смыслов.
В последней группе стихов, посвященных Москве, Мандельштам пытается сложить новый образ – образ советской державной Москвы, столицы сталинской империи. Впрочем, и сталинскую Москву Мандельштам воспринимал совсем не так, как требовалось, а свободно. Мандельштам ощущал себя на птичьих правах, и в сталинской Москве тоже (и даже не только потому, что и вправду был лишен права жить в Москве после ссылки). Его восприятие становилось все более воздушным и немыслимым. Отношения слова со смыслом становились все более непредсказуемыми – при том, что стихи оказывались точными и невероятно масштабными. Трагизм оказывается насущным и вдруг играющим – и это новый трагизм, подлинный. В новой Москве, в Москве “заводов-купальщиков” и ЦПКиО, многомерность смысла вырастает уже не из самого города, не из его “считываемой” истории – город разворачивается перед глазами здесь и сейчас, как мельтешащее чудо (стихотворение “Сегодня можно снять декалькомани.” вырастает из взгляда на Москву с определенной точки – из Замоскворечья). Многомерность смысла проступает из того, что город оказывается только частью происходящего – одновременно с городской беготней происходят еще и иные события, и они не менее важны.
Москва становится для поэта средоточием и символом новизны времен, источником новой музыки, пришедшей на смену, вернее, продолжившей звучания, к которым прислушивался Блок в октябре семнадцатого года в революционном Петрограде. И вот летом 1931 года, уже после второго своего пребывания в Грузии, после гощения в Армении, вернувшись в Москву, Мандельштам пишет стихи в совершенно иной, счастливой и радостной тональности:
– Сегодня можно снять декалькомани
– Мизинец окунув в Москву-реку,
– С разбойника Кремля. Какая прелесть
– Фисташковые эти голубятни:
– Хоть проса им насыпать, хоть овса.
– А в недорослях кто? Иван Великий –
– Великовозрастная колокольня –
– Стоит себе еще болван болваном
– Который век. Его бы за границу,
– Чтоб доучился.
– Да куда там! Стыдно!
– Река Москва в четырехтрубном дыме,
– И перед нами весь раскрытый город:
– Купальщики-заводы и сады
– Замоскворецкие. Не так ли,
– Откинув палисандровую крышку,
– Огромного концертного рояля,
– Мы проникаем в звучное нутро?
– Белогвардейцы, вы его видали?
– Рояль Москвы слыхали? Гули-гули!
В этом стихотворении нащупывается своеобразные способы примирения с действительностью: она оправдывается самой жизнью, ее шумом, тем, что О. Э. называет роялем Москвы. Интересно здесь отношение к “грядущему”. До сих пор он никогда не видел того, что будет. Вот она – Москва Мандельштама: кошмарная Лубянка, зловещий годуновский Кремль, “иудины окна” дома на Тверском (“Массолит”), откуда 16 марта 1938 года будет отправлено письмо наркому Ежову с просьбой избавить московских писателей от назойливого присутствия Мандельштама, который тем более “не поэт, а версификатор”.
Вот Москва, по которой бегает с рецензией на “сборник литкружковцев Метростроя” этот странный человек, почти юродивый, то пытающийся воспеть вождя и его эпоху, то проклинающий обоих, в мальчишески-бездумном порыве он обрекает себя на гибель, а слушателей на бессонные, в ожидании ареста, ночи, декламируя “Мы живем, под собою не чуя страны”, к превеликому ужасу публики, реакция которой однозначна: “Ты мне этого не читал”. В отличие от мифологизированной (“Третий Рим”!) Москвы цветаевской Москва Мандельштама жестоко реальна. Она даже меняется параллельно со стихами Мандельштама – на годы его пребывания в Москве приходится один из самых серьезных сдвигов в ее ландшафте – эпоха индустриализации. Сегодня мы переживаем еще один сдвиг – все возвращается: нищета, безвкусица, революционность, Москва быстро перестряпывается на новый лад.
Заново переименованные развалины мелькают тут и там, как проступающие на горелой бумаге строчки. Той Москвы, которую видел и в которой жил Мандельштам, давно уже нет. Зато есть та Москва, которую он чувствовал и которую принимал – крикливый и пестрый, нищий духом, по – азиатски мудрый, по-азиатски жестокий город. Буддийская Москва – Мандельштам настаивал на этом определении. Она будет такой и когда не останется в Москве ни единого дома, связанного с Мандельштамом, – темпы выкорчевывания сердцевины старого города позволяют думать, что это произойдет скоро. Москву Мандельштама не спасут ни тени великих обитателей, ни долгий список их адресов, кропотливо составленный автором.




Shortened words of english language.
Сейчас вы читаете: Образ державной Москвы в поэзии Мандельштама