Чехова освободили от русской души

Постановка “Трех сестер” в Нюрнбергском театре

В связи со столетием со дня кончины Чехова, как и во многих других странах, в Германии оживилось внимание к его пьесам. Ныне на сценах страны, где великий писатель провел свои последние дни, присутствуют три “Чайки”, а также пары “Трех сестер” с “Дядями Ванями”.

Для директора Нюрнбергского театра Клауса Кузенберга “Три сестры” – первое обращение к чеховской драматургии . “Начальные репетиции были очень сложными, – не скрывает режиссер. – Играть Чехова,

если желаешь не ограничиваться самым поверхностным проникновением в материал, очень непросто. В то же время это замечательное испытание творческих возможностей труппы. Наши актеры любят Чехова за невероятную жизненность его образов”.

Режиссер использует новейший перевод произведения, в котором Ульрика Цемме максимально приблизила язык к современному стандартному немецкому. Это воспринимается публикой легко, можно сказать, близко к сердцу. Пьеса сокращена на треть, все второстепенные персонажи отсутствуют.

По мнению Кузенберга, это дает возможность сконцентрироваться на самом важном. Для него центральная

и вневременная тема “Трех сестер” – поиск смысла жизни или, вернее, как же быть дальше, то есть по-нашему – “Что делать?” и “Кто виноват?”. Более всего Кузенберг связывает “сестер” с телевизионным ток-шоу, где каждый ноет свое, абсолютно не прислушиваясь к мнению других.

Кроме собственных бед эту компанию эгоистов интересует вряд ли что-либо еще. Это словно конкурс на самого несчастного.

При этом нюрнбергский режиссер попытался, несмотря на то, что Чехов назвал это свое сочинение “драмой”, решить многие сцены в комедийной форме, доведенной местами до клоунады и фарса. Все это действительно углубляет абсурдно-трагическое настроение происходящего на сцене, оттеняя то, что в “Сестрах”, по определению самого автора, получилось “мрачнее мрачного”.

Ирина никак не может повзрослеть, постоянно играет с неваляшкой на резиночке, которая “не бьется, не ломается, а только кувыркается”. Одеты сестры в современные элегантные платья символических расцветок. Вечная невеста Ирина, разумеется, в белом.

Маша по-школьному черно-коричневая, а старая дева – синий чулок Ольга носит платье соответственное – темно-синей расцветки.

Маша истерична и нелепа, но так естественна и трогательна в своих чувствах, что вызывает сочувствующий смех и заставляет прослезиться. Ольга комична своим преувеличенным целомудрием, а Ирина – уменьшающимся с каждой сценой трудолюбием. Ее роль исполняет восходящая звезда нюрнбергского театра Анна Мария Курикова . Ее творческой биографии в минувшем апреле была посвящена большая статья в главном немецкоязычном театральном издании “Театр сегодня” . Андрей , пытающийся доказать сестрам любовь к ненавистной жене, философствующий Вершинин , Чебутыкин с его вечной газетой – забавные недотепы, вызывающие приступы доброго смеха вплоть до последних сцен, когда зрителям уже не удается сдержать слезы.

Наталья – и вовсе фарсовая фигура, в мятой пижаме, семенящая по-куриному.

Эксцентричен, если не сказать – абсурдно-комичен в этой постановке Соленый . Он делает нелепые гимнастические упражнения, плюется семечками, кричит петухом.

При том очень романтичен и трогателен Тузенбах . Его уход со сцены – высшая точка спектакля. Невозможность последнего объяснения с Ириной обрекла его на смерть еще до пули, пущенной Соленым. Как и должно, начальный комедийный тон сменяется трагической безысходностью.

Тема нюрнбергских “Сестер” классически чеховская – несостоявшееся чудо, непришедшее избавление. Правда, “зеленая русская тоска” ассоциируется у Клауса Кузенберга с зажигательной балканской музыкой, композицией ” Калашников” , под которую отплясывают Ирина с Тузенбахом на несостоявшемся празднике, когда в Дом уже не пускают ряженых.

Пространственные перемещения в спектакле очень логичны и динамичны. Декорации состоят из одиннадцати зеленых кресел , создающих иллюзию постоянного движения. В первом весеннем, мирном, именинном акте кресла составляют солидный удобный диван, освещенный мягким светом, создающим атмосферу уюта и защищенности.

Во втором акте, где быт и обычаи сдвинуты со своих мест, где гостей выгоняют из дома, влюбленные никак не найдут уголка, чтобы побыть наедине, и все подчинено интересам младенца, уютный диван распадается на хаотичные островки, разбросанные по сцене.

Третий акт – ночь пожара: кресла повернуты спинками к зрителям, крестообразно прикреплены светильники, на заднем плане по линии сцены настоящий огонь. Простейшими средствами создается картина кладбища. Кресла – могильные камни, быт сломан, бестолков.

Реальность – кладбище разбитых надежд.

И, наконец, в четвертом акте с наклонной сцены исчезают все реквизиты. В последней сцене кружатся сестры, взявшись за руки, в механическом танце. Вместо музыки все громче и громче слышится звук струящейся воды. Черные стены медленно освещаются, “и жалость капает слезами с потолка”.

Течет вода – то ли это слезы безысходности, то ли начало всемирного потопа, а может, очистительный дождь неумирающей надежды.

Спектакль увлекает с первой сцены. Действие разворачивается динамично, нет затянутостей или излишеств. Вместе с тем, хотя публика приняла спектакль восторженно, критика не была однозначной. В частности, один из авторов, восхищаясь актуальностью перевода и постановки, с полной серьезностью написал: “Это освобождает Чехова от давящей меланхолии и русской души”.

Вот как.




Методы научно-педагогического исследования таблица.
Сейчас вы читаете: Чехова освободили от русской души