“Борис Годунов” Пушкина и “Ревизор” Гоголя

“Борис Годунов” Пушкина долгое время носил название, которым Пушкин необычайно гордился: “Комедия о настоящей беде Московскому государству, о царе Борисе и о Гришке Отрепьеве. Писал раб божий Алекс сын Сергеев Пушкин в лето 7333 на городище Ворониче”. Замечательное заглавие это сгладилось, стерлось. “Борис Годунов” стал восприниматься в духе театра “чертогов”, жанрово однозначно. Слово “комедия” в первоначальном пушкинском заголовке имеет значение очень широкое и может обозначать вообще всякое народное назидательное

представление. Но как бы то ни было, а комедия все же и есть комедия; и “Борис Годунов”, по замыслу Пушкина, не знает четкого разграничения комического и трагического: понятия “комедия” и “беда” уживаются рядом. Прошлое могло перестать быть прошлым: “комедию” разыгрывала бы труппа бродячих актеров начала XVII столетия. Для них представленные события были бы бедой, которая только что миновала. А зрители, современники Пушкина, смотрели б спектакль в спектакле: придя в “чертоги”, в театр, они увидели бы на его подмостках то самое искусство, которое родилось на площади.
И это был бы уникальный
спектакль, переносящий современников “отсюда”, из их настоящего, “туда”, в прошлое, рассказывающее о себе на своем собственном языке. Но приближать отдаленное, мысленно совершая путь “оттуда сюда”, в российское настоящее, проецировать давние события в современность было распространенным литературным явлением. Пушкин применил повествование Шекспира о Тарквинии Гордом к русским помещичьим нравам, получился “Граф Нулин”, поэма, герой которой, кстати, разительно похож на гоголевского Хлестакова. Хорошо, что Пушкин оставил собственноручное свидетельство: открыл секрет замысла поэмы, указал, что это пародия на Шекспира. Не будь такого свидетельства, исследователю, который (допустим!) отважился бы сопоставить Нулина и героев античности, никогда не поверили бы. Но почему бы и Гоголю не соразмерить события XVI-XVII веков с XIX веком и не перенести действие из монастырской кельи и из царских палат в провинциальную гостиницу и в покои правителя-городничего?
Одно знаменательное совпадение “Ревизора” с “Борисом Годуновым” уже было отмечено; немая сцена, завершающая комедию Гоголя, соответствует финалу Пушкина: “Народ безмолвствует”. Онемение завершает и “Комедию о настоящей беде Московскому государству.”, и комедию о беде, потрясшей город, от которого и за три года не доедешь до какого-нибудь государства. Большое повторяется в маленьком, давнее – в настоящем. Наблюдение о художественном сходстве двух немых сцен, некогда сделанное Д. Д. Благим, просто прекрасно. Но столь существенное совпадение сцен вряд ли может быть случайным и единичным.
От “немой сцены” – назад, к началу действия: городничий – единоличный правитель вверенного ему социума; он окружен приспешниками, исподтишка ненавидящими его, завидующими ему, но связанными с ним круговой порукой. У него есть дочь-невеста, которую он “мнил осчастливить браком”: городничий – отец, а какой отец не порадуется тому, что его дочь завоевала сердце просвещенного юноши из столицы! Но: нет жениха! “Как буря, смерть уносит жениха.” – сокрушается на грани XVI и XVII столетий “царственный страдалец” у Пушкина. Тут в XIX веке однодневный жених дочери городничего тоже грозится окончить жизнь. “И так даже напугал; говорил, что застрелится. Застрелюсь, застрелюсь, говорит”. И правда, было такое: “Жизнь моя на волоске. Если вы не увенчаете постоянную
Догадка о том, что Пушкин задумал “Бориса Годунова” именно как народное площадное представление в стиле русского театра XVI-XVII веков, вот уже несколько лет тому назад была высказана режиссером А. Паламишевым. Впрочем, он же изливается и перед своим будущим тестем, умоляя отдать за него Марью Антоновну: “Отдайте, отдайте – я отчаянный человек, я решусь на все: когда застрелюсь, вас под суд отдадут”. Но не застрелился, а так, пококетничал смертью. И не смерть унесла жениха, а лучшая тройка почтовых. “Воротить, воротить его!”-вопиет обманутый несостоявшимся зятем несостоявшийся тесть и, согласно ремарке Гоголя, машет рукою, простирает вслед бесстыднику руку. А почтмейстер ему: “Куды воротить! я, как нарочно, приказал смотрителю дать лучшую тройку; черт угораздил дать.” Исчез жених. Испарился. Обошлось без смерти, ею только грозили. Но дело оборачивается едва не более страшно. Смерть, уносящая жениха, как буря,- беда и только беда; тут же беда да еще и ужас позора, “беспримерная конфузил” поруганного семейного очага: поманил да и бросил.
Сейчас, в то время, когда “Ревизор” написан и когда происходит действие, городничему лет 50. Он родился, стало быть, в конце XVIII столетия, при Екатерине II. Он был юношей, когда наступил XIX век: смерть Павла I, “дней александровых прекрасное начало” (Пушкин). На что-то надеялись, уповали на внутриполитические реформы. Интеллигентная и полуинтеллигентная Россия читала “Бедную Лизу” Карамзина. Читали и плакали: в моду вошла “чувствительность”.




Polysemantic words examples.
Сейчас вы читаете: “Борис Годунов” Пушкина и “Ревизор” Гоголя