Тройная дуэль: Пушкин – Лермонтов – Тургенев

В 1960-х – начале 1970-х годов писателем Андреем Битовым был создан Роман “Пушкинский Дом”, впервые изданный на Западе в 1978 году. В одной из глав романа изображена пародийная, “шутовская” дуэль между двумя героями-филологами – выходцем из аристократического рода Левой Одоевцевым и его антагонистом и злым гением Митишатьевым. Два врага-приятеля – сотрудники ленинградского Института русской литературы , в помещении которого и происходит поединок. “Стреляются” Одоевцев и Митишатьев на музейных пистолетах, конечно, без пуль

и пороха. В ствол одного из них для убедительности и правдоподобия Митишатьев вставил дымящуюся папиросу.

Оба “поединщика” были пьяны , “дуэль” завершилась благополучно.

Описанный Битовым лжепоединок – знак разрыва советской эпохи со старым временем, с давно канувшей в небытие дворянской культурой, с временем, когда дуэли происходили всерьез. Но описанная в битовском романе анекдотическая дуэль – лишь завершающее звено в длинной истории вырождения поединка. Глава “Пушкинского дома”, посвященная бутафорскому поединку, открывается длинной чередой эпиграфов – от поэзии Баратынского

и “Выстрела” Пушкина до романа Федора Сологуба “Мелкий бес” . В первых эпиграфах говорится о настоящих поединках, о кровавом “деле чести”.

Потом идут дуэли какие-то все более странные . То герои правил не знают, к поединку с убийственной иронией относятся. Завершается же этот эффектный ряд эпиграфов сварой из романа Сологуба, где вместо ритуала вызова – площадная брань, а “Лепажа стволы роковые” заменены метким плевком в физиономию.

“- Плевать я на тебя хочу, – спокойно сказал Передонов.

– Не проплюнешь! – кричала Варвара.

– А вот и проплюну, – сказал Передонов.

– Свинья, – сказала Варвара довольно спокойно, словно плевок освежил ее… – Право, свинья. Прямо в морду попал…

– Не ори, – сказал Передонов, – гости”.

В литературной истории русской дуэли есть три соотнесенные между собою эпизода: поединок Онегина с Ленским, дуэль Печорина с Грушницким и дуэль Павла Петровича Кирсанова с Евгением Базаровым. Два первых “дела” серьезны, третья дуэль – пародийна.

Итак, приступим…

На поединок с Ленским Онегин привез как секунданта слугу-француза Гильо. Слуга фигурирует как секундант и на поединке между Кирсановым и Базаровым: “Утро было славное, свежее; мелкая роса высыпала на листьях и травах, блистала серебром на паутинках”. Когда подошел слуга, камердинер Петр, “Базаров открыл Петру, какой он ждал от него участи.

Образованный лакей перепугался насмерть, но Базаров успокоил его уверением, что ему нечего будет делать, как только стоять в отдалении да глядеть, и что ответственности он не подвергается никакой. “А между тем, – прибавил он, – подумай, какая предстает тебе важная роль!” Петр развел руками, потупился и, весь зеленый, прислонился к березе”.

Выбором Онегина, сделавшего секундантом слугу, “наемного лакея” , был оскорблен секундант Ленского, Зарецкий. “Хоть человек он неизвестный, // Но уж конечно малый честный”, – ответил Евгений. Другой Евгений спокойно объяснил Петру Петровичу Кирсанову суть дела: “Он человек, стоящий на высоте современного образования, и исполнит свою роль со всем необходимым в подобных случаях Комильфо “. Зарецкий “губу закусил”, а Павел Петрович Кирсанов согласился с доводами Базарова.

“- Угодно вам зарядить? – спросил Павел Петрович, вынимая из ящика пистолеты.

– Нет, заряжайте вы, а я шаги отмеривать стану. Ноги у меня длинны, – прибавил Базаров с усмешкой. – Раз, два, три…”

Свежее Утро, когда происходит странный поединок между Павлом Петровичем и Базаровым, вызывает в памяти описание другого “преддуэльного” утра – из романа “Герой нашего времени”. “Я не помню утра более голубого и свежего. Как любопытно всматривался я в каждую росинку, трепещущую на широком листе виноградном и отражавшую миллионы радужных лучей” – так жадно всматривается Печорин в предметы, в детали природного мира, его окружающие и, может статься, видимые им в последний раз. Нигилистом же Базаровым, не умеющим отдаваться созерцанию природы, неотступно владеет мысль о нелепости, абсурдности того, что скоро произойдет: “Экую мы комедию отломали!

Ученые собаки так на задних лапах танцуют”. Вспомнился, видать, Евгению хлестаковский слуга Осип, восхищавшийся этими четвероногими артистами петербургских театров.

Базаров саркастически роняет “соблаговоляю” в ответ на велеречивую реплику соперника: “Соблаговолите выбрать”. Но Кирсанов серьезен, о чем он и говорит: “Я не отрицаю странности нашего поединка, но я считаю долгом предупредить вас, что я намерен драться серьезно”.

В лермонтовском романе место действия таково: “Площадка, на которой мы должны были драться, изображала почти правильный треугольник. От выдавшегося угла отмерили шесть шагов и решили, что тот, кому придется первому встретить неприятельский огонь, станет на самом углу спиною к пропасти; если он не будет убит, то противники поменяются местами”.

Поединок должен происходить на шести шагах – так решили Печорин с Грушницким. Условия убийственные!..

Павел Петрович в “Отцах и детях” предлагает дистанцию больше: “барьер в десяти шагах”. Базаров иронизирует:

“- В десяти шагах? Это так, мы на это расстояние ненавидим друг друга.

– Можно и восемь, – заметил Павел Петрович.

– Можно, отчего же!

– Стрелять два раза; а на всякий случай каждому положить себе в карман письмецо, в котором он сам обвиняет себя в своей кончине.

– Вот с этим я не согласен, – промолвил Базаров. – Немножко на французский роман сбивается, неправдоподобно что-то”.

Размер дистанции как мера ненависти соперников – у Лермонтова это действительно так. А у Тургенева Базаров одной язвительной репликой уничтожает все значение этой меры.

Продолжим чтение.

“Герой нашего времени”: “Грушницкий стал приближаться и по данному знаку начал поднимать пистолет. Колена его дрожали. Он целил мне прямо в лоб.

Неизъяснимое бешенство закипело в груди моей”.

А теперь “Отцы и Дети”. Очень похоже: “Он мне прямо в нос целит, – подумал Базаров, – и как щурится старательно, разбойник!”

Мужественности не занимать не только Григорию Александровичу Печорину, но и Евгению Васильевичу Базарову, что признал и такой не симпатизировавший тургеневскому нигилисту читатель и критик, как М. Н. Катков: “Ни в каком положении не кажется он смешным или жалким; изо всего выходит он с некоторым достоинством. Его мужество – мужество не поддельное, но совершенно естественное. Он сохраняет полнейшее спокойствие под пулею, и автор, не довольствуясь впечатлением наружного вида, заставляет нас заглянуть в его душу, и мы видим действительно, что смерть, пронесшаяся над его головою, произвела на него не большее впечатление, чем прожужжавшая муха” Тургенева и его критики // Критика 60-х годов XIX века.

М., 2003. С. 141).

Снова роман Лермонтова. Грушницкий выстрелил. “Выстрел раздался. Пуля оцарапала мне колено. Я невольно сделал несколько шагов вперед, чтоб поскорей удалиться от края”. Теперь настал черед Печорина.

Он целился точно и не промахнулся.

А вот “Отцы и дети”. Базаров “ступил еще раз и, не целясь, надавил пружинку.

Павел Петрович дрогнул слегка и хватился рукою за ляжку. Струйки крови потекли по его белым панталонам”.

Базаров поспешил к раненому. “Все это вздор… Я не нуждаюсь ни в чьей помощи, – промолвил с расстановкой Павел Петрович, – и… надо… опять… – Он хотел было дернуть себя за ус, но рука его ослабела, глаза закатились, и он лишился чувств”.

“Finita la comedia!” – этими словами подытожил совершившееся Печорин. Комедией, а точнее, пародией, травести поединков из “Евгения Онегина” и из “Героя нашего времени” является на самом деле третий поединок – дуэль Евгения Васильевича Базарова с Павлом Петровичем Кирсановым. Пушкин убил Ленского, Лермонтов отправил к праотцам Грушницкого.

А Тургенев пожалел Павла Петровича Кирсанова: прострелил ему из базаровского пистолета полумягкое место, и только… Павел Петрович Кирсанов, человек тридцатых годов, – сверстник Печорина. И ведет он себя под стать лермонтовскому персонажу: как и Григорий Александрович, изысканно одевается, подобно Печорину и Грушницкому вместе взятым, желает убить своего соперника. Он целит в лоб противнику, как Грушницкий, но получает легкую рану в ногу, словно Печорин.

Только печоринская легкая рана была опасной, ибо стоял он на краю немилосердной кавказской пропасти и даже от нетяжелого ранения мог упасть вниз. А позади Кирсанова – русские березки: падай не хочу – не расшибешься. Да и рана какая-то смешная: не колено оцарапано, как у Печорина, а ляжка поражена пулей.

И стрелял-то не боевой офицер, коим был Грушницкий, но “штафирка”, медик Базаров. А Павел Петрович, в прошлом состоявший на военной службе, промазал… После чего, будто семнадцатилетняя барышня, упал – не в горную расселину.

В обморок.

Дуэль Онегина и Ленского – событие вообще-то бессмысленное. Виноват чрезмерно ревнивый Владимир. Вызвал Онегина, а тому делать было нечего: “Но дико светская вражда // Боится ложного стыда”.

Откажись Онегин от дуэли, прослыл бы ничтожным трусом.

Не то с Печориным и Грушницким: сильна ненависть плохой копии к оригиналу и оригинала к пародии на него. Но при спокойном размышлении Печорин задается вопросом: чего ради он лелеет ненависть к этому ничтожному полумальчику?

Онегин дуэли не хотел и убивать соперника не намеревался, Печорин к поединку стремился и застрелил противника отнюдь не случайно. Однако, невзирая на это различие, оба признавали дуэль как культурный институт, как ритуал, как дело чести. Между тем Базаров на вопрос Павла Петровича об отношении к дуэли отвечает совсем иначе, без всяких обиняков.

“- Вот мое мнение, – сказал он. – С теоретической точки зрения дуэль – нелепость; ну, а с практической точки зрения – это дело другое”. Другое, потому что в противном случае Евгению грозят удары кирсановской палки.

Сугубый комизм происходящему придает фигура “свидетеля”, камердинера Петра. Правда, Онегин тоже привез с собой слугу. Но то с умыслом, верно, чтобы расстроить поединок.

Слуга ведь секундантом являться не может. Будь Зарецкий более педантичен в исполнении дуэльных правил и менее кровожаден, женился б Ленский на Ольге Лариной, носил бы стеганый халат и писал гениальные стихи…

А у Тургенева – странная, в самом деле, нелепая дуэль: один из соперников, вопреки дуэльному кодексу, не равен другому. Базаров хоть и дворянин , но самоощущение, самосознание у него отнюдь не дворянское. А ведь отстаивание чести на дуэли свойственно именно дворянину. Кирсанов презирает “плебея” Базарова, но вызывает его на поединок, словно равного себе. Нигилист Базаров видит в дуэли нелепость, а участвует в этом идиотском ритуале.

Никто не гибнет, и один из двух соперников оказывается в роли пациента, а другой – врача.

Прошло ваше время, господа аристократы, превратилась дуэль в фарс! А какие были раньше поединки: Онегин против Ленского, Печорин против Грушницкого!.. И фамилии такие звучные, литературные.

А имя Онегина – “Евгений” – по-гречески “благородный”, дворянство его подчеркивает…

В “Отцах и детях” же – дуэльный фарс на сцене, а задник – пародийно представленные литературные декорации из пушкинского романа в стихах и из лермонтовского романа в прозе.




Какие сатирические приемы использует булгаков в собачье сердце.
Сейчас вы читаете: Тройная дуэль: Пушкин – Лермонтов – Тургенев