Речевая стилистика Хлестакова в комедии “Ревизор”


То, что творится с И. А. Хлестаковым, – чудо: в течение одного дня он рождается, женится и умирает с тем, чтобы снова воскреснуть. Если даже неловкий и застенчивый Акакий Акакиевич Башмачкин воскрес, то такому расторопному малому, как Хлестаков, воскреснуть не составляет решительно никакого труда. И он воскресает, воплотившись в реальность листка бумаги, исписанного хлесткими характеристиками его однодневной паствы. Воскрешению и смерти, впрочем, предшествовало рождение. Один день жизни реального Ивана Александровича Хлестакова вбирает в себя всю жизнь его двойника, ревизора. Иван Александрович и его двойник все время совмещены; и если одного породил упоминаемый в комедии старый барин, то другого – ровесник барина, смертельно испуганный городничий.
Хлестаков беспомощен, как младенец: широко рот раскрыл, чмокает, руки умоляюще простирает то к Осипу, то к трактирному служащему. Это, впрочем, лишь прелюдия к восприятию новорожденного. Появляются городничий и Добчинский. И тогда-то новорожденный получает то, чего он алкал: с ним отправляются на прогулку, его кормят, поят, – правда не млеком, коего он словно бы просил, “разнообразно сжимая свои губы”, а из “бутылки-толстобрюшки”, в которой плещится такая мадера, что “слона повалит с ног”. Все, что происходит с Хлестаковым, можно обозначить одним словом: с ним нянчатся. В доме городничего


ему спешат “поставить кровать, рукомойник и прочее” (снова кровать, а о том, что такое “прочее”, догадаться нетрудно: чиновные нянюшки только что на горшок Хлестакова не сажают собственноручно). Его укладывают спать и разве лишь колыбельной ему не поют.
И растет новорожденный не по дням, а по часам. Он – уже подросток, солидный мальчик (“говорит так, как старик”). Он принимает даяния, жертвы. Он – кумир, бог оживившегося городка; и “проклятый иудейский народ”, признав его богом, валом валит припасть к его светлым стопам, а слесарша и унтер-офицерская жена вопиют о защите. “Провались унтер-офицерша. Мне не до нее!” – отмахивается повзрослевший лжебог: намечается свадьба. И такую “честь бог послал городничему, что выдает дочь свою не то, чтобы за какого-нибудь простого человека, а за такого, что и на свете еще не было, что может все сделать, все, все, все!” “Все, все, все” может сделать пришелец; стало быть, он, по мнению горожан, всемогущ. “Бог послал” его в захолустный мирок. Снова обнаруживается устремленность комедии к какой-то всенародности: “Кричи во весь народ, валяй в колокола, черт возьми!”
Но начали за здравие, а кончили за упокой: ревизор умирает. Весь отъезд Хлестакова дан “за сценой”. Сцена пуста. Но из-за сцены доносятся как бы загробные слова прощания: “Прощайте, ангел души моей.” – выкрикивает осчастлививший город пророк уже из невидимого мира. Восседая на голубом персидском ковре, он уносится в неизвестность. Его нет. Впрочем же, он воскреснет через какой-нибудь час, на закате: голос его, звучавший неземными словами прощания, прозвучит снова уже с другой интонацией, зло, ядовито, хотя и саркастически снисходительно: “Спешу уведомить тебя, душа Тряпичкин, какие произошли со мной чудеса. Весь город принял меня за генерал-губернатора.” И внемля словам, обращенным уже не к невесте, не к “ангелу души”, а к “душе Тряпичкину”, будет горько рыдать обманувшийся городничий: “Сосульку, тряпку принял за важного человека!”
И Хлестаков – вовсе не порхающий с цветка на цветок мотылек. Уже в первой встрече с отцом города он, по-детски беспомощный, одновременно суров, непреклонен и иронически проницателен. Во всем хочет видеть он заднюю мысль. Ему грезятся ловушки, подвохи, а то и покушения на него. Хлестаков усвоил тон, нравственный голос века, который “шествует путем своим железным”. Этот взрослый младенец по-настоящему страшен: ровен, спокоен, холоден, настороженно подозрителен; причем всеми этими свойствами обладает не он, а мир, посланцем которого он себя чувствует и тенденции развития которого он отражает с бездушием зеркала.
Тон Хлестакова таинственно многозначителен. Разумеется, его не пустили бы и на порог грозного штаба корпуса жандармов, III отделения собственной его величества канцелярии. При всей тупости, присущей жандармам, в III отделении, надо думать, в людях все-таки разбирались; и ни малейших надежд на карьеру в столице у Хлестакова, разумеется, не было. Столица отторгла его, успевши, однако, наложить на него отпечаток нового стиля государственной жизни. И намекнуть, туманно, хотя и недвусмысленно намекнуть на свои контакты с таинственными и грозными учреждениями пришелец напрочь: “Литераторов часто вижу. С Пушкиным на дружеской ноге. Большой оригинал”, – рассказывает он. И опять – зловещая многозначительность: по вызову ли его предстают перед ним русские литераторы? Ищут ли они у него покровительства?
А то, что Пушкин – оригинал, ах, как туманно, как административно-снисходительно сказано это: оригинал Пушкин уклончив в ответах, и еще следует подумать о том, как распорядиться относительно Пушкина. Мотыльковые, легкомысленные слова Хлестакова не должны порождать таких же жестов и интонаций. Напротив, слова-то Хлестакова легки, а интонации овеяны духом железного века. Все тут покрыто каким-то административным туманом. “Один раз я даже управлял департаментом. И странно: директор уехал.” О том, что директор уехал, говорится с едва уловимой усмешкой. Говорящий отлично знает, что есть пещи, относительно которых лучше помалкивать. Узнав о приезде ревизора, Аммос Федорович предположил: “Министерия-то. и подослала чиновника, чтобы узнать, нет ли где измены”. Городничий его осадил: “Эк куда хватили!. В уездном городе измена!”
В “лирических” сценах комедии Хлестаков так же холоден и жесток, как и в “политических”: “Да, деревня впрочем тоже имеет свои пригорки, ручейки.” И после: “Мы удалимся под сень струй”. Даже стоя на коленях, Хлестаков ухитряется говорить как бы свысока, слегка иронически, небрежно цедя слова: оказавшись в голубом царстве чувствительных идеалистов, он удостаивает их общением с ними на их языке, изъясняется в их понятиях. Он снисходит до них. Сам же он холоден, неуловимо высокомерен и зол. Небрежно зол.
Испарилась расплывчатая доброта городничего. Его голубые мечты об украшенном памятниками правлении не состоялись. Раздвоенная совесть породила лжебога; и дух какого-то холодного зла залетел в неведомый городок, обретя на стогнах его свободу лгать и попусту обнадеживать обывателей. Но знатно же проучил горожан этот юноша, младенец, вовсе не убиенный, а, напротив, повторно рожденный и взлелеянный градоправителем Антоном Антоновичем!



1 звезда2 звезды3 звезды4 звезды5 звезд (No Ratings Yet)
Loading...


Цветаева тема родины.
Сейчас вы читаете: Речевая стилистика Хлестакова в комедии “Ревизор”