Солженицын человек и писатель

В творчестве А. И. Солженицына при всем его многообразии можно выделить три центральных мотива, тесно связанных друг с другом. Сконцентрированные в первой опубликованной его вещи “Один день Ивана Денисовича”, они развивались, подчас обособленно друг от друга, но чаще взаимопереплетаясь. “Вершиной” их синтеза стало “Красное колесо”. Условно эти мотивы можно обозначить так: русский национальный характер; история России XX века; политика в жизни человека и нации в нашем столетии. Темы эти, разумеется, вовсе не новы для русской реалистической традиции последних двух столетий. Но Солженицын, человек и писатель, почти панически боящийся не только своего участия в литературной группировке, но и любой формы литературного соседства, смотрит на все эти проблемы не с точки зрения писателя того или иного “направления”, а как бы сверху, самым искренним образом направления игнорируя. Это вовсе не обеспечивает объективность, в художественном творчестве, в сущности, невозможную, – Солженицын очень субъективен. Такая открытая литературная внепартийность обеспечивает художественную независимость – писатель представляет только себя и высказывает только свое личное, частное мнение; станет ли оно общественным – зависит не от поддержки группы или влиятельных членов “направления”, а от самого общества. Мало того, Солженицын не подлаживается и под “мнение народное”, прекрасно понимая, что оно вовсе не всегда выражает истину в последней инстанции: народ, как и отдельный человек, может быть ослеплен гордыней или заблуждением, может ошибаться, и задача писателя – не потакать ему в этих ошибках, но стремиться просветлить.
Солженицын вообще никогда не идет по уже проложенному кем-то пути, прокладывая исключительно собственный путь. Ни в жизни, ни в литературе он никому не льстил – ни политическим деятелям, которые стремились, как Хрущев, сделать его советским писателем, бичующим пороки культа личности, но не посягающим на коренные принципы советской системы, ни политикам прошлого, ставшим героями его эпоса, которые, утверждая спасительные пути, так и не смогли их обеспечить. Он был даже жесток, отворачиваясь и разрывая по политическим и литературным соображениям с людьми, которые переправляли его рукописи за границу часто с серьезным риском для себя или же стремились помочь ему опубликовать свои вещи здесь. Один из самых болезненных разрывов, и личных, и общественных, и литературных, – с В. Я. Лакшиным, сотрудником Твардовского по “Новому миру”, критиком, предложившим одно из первых прочтений писателя и сделавшим много возможного и невозможного для публикации его произведений. Лакшин не принял портрета А. Т. Твардовского в очерках литературной жизни “Бодался теленок с дубом” и не был, разумеется, согласен с трактовкой собственной роли в литературной ситуации 60-х годов, как она складывалась вокруг “Нового мира”. Другой разрыв, столь же болезненный и жестокий, – с Ольгой Карлайл. В 1978 г. она выпустила в США книгу “Солженицын и тайный круг”, в которой рассказывала о той роли, что принадлежала ей в организации тайных путей переброски на Запад рукописей “Архипелага ГУЛАГ” и “В круге первом” и о жестокости, с которой Солженицын отозвался о ней в “Теленке.”. Все это многим и на родине, и на Западе дало основания для обвинений Солженицына в эгоцентризме и элементарной человеческой неблагодарности. Но дело здесь глубже – отнюдь не в личных особенностях характера. Это твердая жизненная позиция писателя, лишенного способности к компромиссу, единственно и дающая ему возможность выполнить свою жизненную предназначенность.
Смысл ее Солженицын отчасти объясняет притчей о Китоврасе в романе “Раковый корпус”: “Жил Китоврас в пустыне дальней, а ходить мог только по прямой. Царь Соломон вызвал Китовраса к себе и обманом взял его на цепь, и повели его камни тесать. Но шел Китоврас только по своей прямой, и когда его по Иерусалиму вели, то перед ним дома ломали – очищали путь. И попался по дороге домик вдовы. Пустилась вдова плакать, умолять Китовраса не ломать ее домика убогого – и что ж, умолила. Стал Китоврас изгибаться, тискаться, тискаться – и ребро себе сломал. А дом – целый оставил. И промолвил тогда: мягкое слово кость ломит, а жесткое гнев воздвигает”. Эта притча моделирует отношение к жизни самого Солженицына. Для того, чтобы практически в одиночку победить в поединке с партией, чтобы после лагерей и ссылки иметь право говорить от лица миллионов замученных, нужно обладать несгибаемостью Китовраса и ходить только по прямой – не идти ни на какие компромиссы. Но тем, кто рядом с ним, очень трудно. “Всякий раз, как Солженицын применяет принцип Китовраса, – пишет женевский профессор Жорж Нива, – он тяжко оскорбляет людей чувствительных и честных, но втянутых в компромисс с действительностью”.
Суть в том, что Солженицын воспринимает свою жизнь не как частный человек, которому даровано право распоряжаться ею по своему усмотрению. Этого естественного и, казалось бы, неотъемлемого права он сознательно себя лишает. Такой перелом наступил после чудесного выздоровления от неизлечимого, как думали врачи, рака. Именно этот период в жизни писателя дал материал для “Ракового корпуса”. Выздоровление было воспринято как Божий дар (“При моей безнадежно запущенной остро-злокачественной опухоли это было Божье чудо, я никак иначе не понимал. Вся возвращенная мне жизнь с тех пор – не моя в полном смысле, она имеет вложенную цель”) – и с этих пор писатель полагает, что время ему отпущено не для частного бытия, но для реализации неподъемного замысла: свидетельствовать о русской истории XX века, участником которой он был, понять ее и разобраться в ее тайных и явных пружинах. С этого момента жизнь его подчинена единой цели, от которой он не уклоняется ни на шаг, не позволяя себе естественных, казалось бы, вещей: даже приглашение Твардовского посидеть в ресторане воспринимается с удивлением – откуда у них на это время?




1 звезда2 звезды3 звезды4 звезды5 звезд (No Ratings Yet)
Loading...


Педагогическое мастерство и его структура.
Сейчас вы читаете: Солженицын человек и писатель