Читая зрелые рассказы Шукшина

Читая зрелые рассказы Шукшина и возвращаясь от них к ранним его работам, можно заметить, как писатель все настойчивее, все упорнее искал источники мудрости, искал он их в реальном, житейском и историческом опыте народа, в судьбах наших стариков. Вспоминается старый шорник Антип с его бессловесной любовью к балалайке, с вечной потребностью в красоте, которую не могли подавить ни голод, ни нужда (“Одни”). Вспоминается председатель колхоза Матвей Рязанцев, проживший достойную трудовую жизнь и все же сожалеющий о каких-то непрочувствованных

радостях и горестях (“думы”). Позже к ним присоединилась старуха Кандаурова, героиня рассказа “Письмо”. Этот рассказ занял особое место в последних циклах Шукшина. В нем словно сконцентрированы и прояснены мысли писателя о связи порывов “массового человека” к какой-то другой, осмысленной жизни с выстраданной мудростью народного опыта. Письмо старухи Кандауровой дочери своей и зятю – это итог большой крестьянской жизни, и это поучение – поучение в его древнем возвышенном смысле.
Чему же учит старая Кузьмовна, ломанная тяжким трудом, неустанными заботами о хлебе насущном, горестями и бедами,
которых немало досталось на веку русской крестьянке.? А вот чему: “Ну, работа работой, а человек же не каменный. Да если его приласкать, он в три раза больше сделает. Любая животина любит ласку, а человек – тем более.” И трижды повторяется одна мечта, одно желание: “Ты живи да радуйся, да других радуй.”, “Она мне дочь родная, у меня душа болит, мне тоже охота, чтоб она порадовалась на этом свете”, и опять – “Я хоть порадываюсь на вас”. Так вот чему поучает старуха Кандаурова своих наследников. Она учит их умению чувствовать красоту жизни, умению радоваться и радовать других, она учит их душевной чуткости и ласке. Вот те высшие ценности жизни, к котором она пришла через тяжелый опыт. Мудрость старухи Кандауровой, передающей драгоценный опыт большой многотрудной жизни, справедливость ее нравственных поучений потомкам, эстетически согласуется с простором и покоем в окружающем мире: “Вечерело. Где-то играли на гармошке.”, “Гармонь все играла, хорошо играла. И ей подпевал негромко незнакомый женский голос”; “Теплый сытый дух исходил от огородов, и пылью пахло теплой, остывающей”. “Господи, думала старуха, хорошо, хорошо на земле, хорошо”.
И простор понят, и красота его принята, и мудрость есть, и покой, кажется, приходит в душу. Но в шукшинском рассказе покой, если и достигается, – то на миг. Он сменяется новыми тревогами. Эпическое равновесие здесь неустойчиво в принципе. И дело даже не в том, что мудрость не отворачивается от сознания предельности жизни человека. Это-то противоречие бытия, камень преткновения экзистенциализма, мудростью как раз “снимается”. “Еще бы разок все с самого начала.” – думает старуха Кандаурова. И тут же себя одергивает: ” – Гляди-ко, ишо раз жить собралась!. Видали ее!” Здесь и светлая печаль, и усмешка, и мужество человека, трезво смотрящего в лицо мирозданию.
Сплавом мудрости и мужества обладают у Шукшина матери. Мать в его рассказах – это самый высокий образ “человеческого мира”. И если эпический образ мироздания, создающий пространственно-временной горизонт рассказа, выступает опосредованной мерой выбора, совершенного героем, то образ матери: ее судьба, ее слово, ее горе и слезы – образует этический центр рассказа, куда стягиваются все горизонты мироздания, опосредующие ценности бытия, где даже законы жизни и смерти покорены нравственным чувством матери, которая сама дарует жизнь и собой оберегает от смерти.
В рассказе “На кладбище” есть апокрифический образ “земной божьей матери”. Но так можно назвать и мать непутевого Витьки Борзенкова (“Материнское сердце”), и мать Ваньки Тепляшина, героя одноименного рассказа, и бабку Кандаурову, и мать “длиннолицего” Ивана (“В профиль и анфас”) – всех-всех шукшинских матерей.
Все они – земные матери, проросшие жизнью, бытом, повседневностью, все они каждым поворотом своей судьбы связаны с большой отечественной историей (история обязательно вводится Шукшиным в рассказы о матерях). И от земли, от житейского и исторического опыта идет та самая абсолютная “божья” нравственная мера, которую они несут в себе. Но “земные божьи матери” Шукшина начисто лишены покоя. В свете своего мудрого понимания необходимости и возможности гармонии в “человеческая мире” они не могут не преисполняться тревогой за своих детей, живущих немудро и дисгармонично: “.жалко ведь вас, так жалко, что вот говорю – а кажное слово в сердце отдает”, – это Витькина мать обращается не к Витьке, а к другому человеку, к милиционеру, но и он для нее “сынок” (“Материнское сердце”). Оказывается, что эпическая мудрость, которая вознаграждается покоем, сама взрывает свой покой, едва достигнув его. В образах матерей, в их мудром и мужественном отношении к жизни, в их тревоге, в их деянии во спасение детей своих с особой отчетливостью проявилась “обратная связь” между эпическим и драматическим началами в рассказе Шукшина. Эпос у него растревожен драмой, обращен к ней, старается помочь ей разрешиться.
Взаимодействие эпоса и драмы, их устойчивое неравновесие с постоянными перепадами от одного полюса к другому составляет существеннейшую особенность жанрового содержания шукшинского рассказа. Это никак не “малоформатный эпос”, как полагает И. Золотусский, но это и не вполне “малоформатная драма”, как думает М. Ваняшова. Суть шукшинского рассказа – в принципиальной нерасторжимости комизма и трагизма, драмы и эпоса, которые к тому же существуют в ореоле лирического сопереживания автора-повествователя. Вот почему крайне трудно каким-то одним коротким термином обозначить эту жанровую структуру, приходится обходиться описательным названием – “шукшинский рассказ”. Одно совершенно ясно: жанровая форма рассказа Шукшина несет философскую концепцию человека и мира. Философия тут дана в самом устройстве художественного мира: все его повествовательные, сюжетные, пространственно-временные, ассоциативные планы конструктивно воплощают отношения человека непосредственно с мирозданием.
“Мое ли это – моя родина, где родился и вырос? Мое. Говорю это с чувством глубокой правоты, ибо всю жизнь мою несу родину в душе, люблю ее, жив ею, она придает мне силы, когда случается трудно и горько (.). Я не выговариваю себе это право, не извиняюсь за него перед земляками – оно мое, оно я”. Именно с этой позиции Василий Шукшин сумел раньше других почувствовать сдвиг времени и – главное – уловить этот исторический сдвиг в духовном мире своего героя, рядового человека, носителя массового сознания. В этом герое Шукшин обнаружил острейший внутренний драматизм, который явился свидетельством “кризиса веры” так называемого “простого советского человека”: он, лубочный персонаж официальной пропаганды, образец несокрушимой цельности и “правильности”, испытал смертную муку бездуховности, не компенсируемой никакими материальными благами, он ощутил первостепенную важность в своей жизни иных – вечных ценностей, бытийных ориентиров. В рассказах Шукшина “массовый человек” ам поставил себя перед мирозданием, сам требовательно спросил с себя ответственное знание смысла своей жизни, ее ценностей. Поиски ответа мучительны и сложны. Подмена подлинных духовных ценностей потребительскими псевдоценностями, нравственная “некомпештность” оборачиваются фарсом или трагедией, а то и тем и другим одновременно.
Но в драматическом раздумье и выборе своем герой Шукшина тянется к эпической цельности: к деянию в полном согласии с вечными законами жизни, с нравственными идеалами народа. Эту цельность он хочет понять, вступить в нее вполне осознанно. За пульсацией драмы и эпоса в рассказах Шукшина стоит понимание жизни человека как беспокойного поиска покоя, как жажды гармонии, нарушаемой сознанием дисгармонии и неистовым желанием победить ее.




Это трагедия а с пушкина без значительных изменений легла в основу.
Сейчас вы читаете: Читая зрелые рассказы Шукшина