Вопросы жизни и смерти в творчестве Шукшина

Можно, вероятно, говорить об истоках, такого отношения к вопросам жизни и смерти, да уже и сказано очень много. Шукшин этой задачи перед собой не ставит. Он просто рисует картину, удивительную но своей проникновенности и значительности, и ясно, что старик с ого отношением к “вечным” проблемам – это воплощение одной из тех нравственных безусловностей, из которых исходит писатель в исследовании жизненных явлений.
Однако жизнь есть жизнь. И Шукшин вполне отдает себе отчет в том, что нравственные образцы, им в качество “единицы измерения”,

возможны лишь и системе тех отношений, которые отвечают их природе. “Светлые души” могут проявиться по-настоящему лишь тогда, когда это только от них не зависит.
Но жизнь развивается по своим законам, и в ходе этого развития нередко создаются такие условия, на которые шукшинские герои, так сказать, “не рассчитаны”. И тогда оказывается, что лишь немногие из них способны не растеряться в этих новых условиях, что для большинства столкновение с суровыми явлениями действительности кончается если не гибелью, то, во всяком случае, изрядными синяками и шишками.
От шофера Ивана Петина ушла жена (“Раскас”).
Ушла, оставив на столе записку: “Иван, извини, но больше с таким пеньком я жить не могу. Не ищи меня. Людмила”.
Иван – типично шукшинский герой. Он – человек безбрежного нравственного здоровья, доверчивый и наивно-простодушный. Такой же, как Павел Попов из рассказа “Страдания молодого Ваганова”, как Серега Безменов (“Беспалый”). Непоколебимо убежденный, а точнее сказать, просто родившийся с уверенностью, – что главное в жизни- труд и человеческая порядочность, он искренне не понимает своей вины перед женой и по-настоящему потрясен тем, что люди, оказывается, могут поступить с ним так несправедливо. “.Никогда не мог он помыслить, что мужика падо судить по этим качествам – всегда ли он весел и умеет ли складно говорить”. И вот в “раскасе”, который он пишет в районную газету, он потрясенно спрашивает: “Как же так можно?”
В чем же суть “тяжбы” Ивана с его обидчиками? Что представляет собой эта коллизия – истинпую ли драму, приключившуюся с хорошим человеком, или же, как считает, например, В. Чалмаев, начало неких нравственных сдвигов в душах, “пребывавших до этого в состоянии косного покоя”? И как вообще понимать этот “раскас” – как искреннюю и достойную сочувствия исповедь человека, несправедливо обнаженного, или же, как говорит, в развитие своей мысли, тот же В. Чалмаев, это означает, что “треснула сонная слепая сила, и из “трещины” хлынул поток полуграмотных слов, сумбурных эмоций, темных самовозвеличиваний” ?
“Это внезапное несчастье, – разъясняет В. Чалмаев, – великая школа для Ивана, начало сдвигов, начало серьезного, а не полусонного осознания жизни и себя как личности. Вовсе пе мелочь, оказывается, всякие там штучки вроде умения складно говорить, веселья, душевной тонкости.”
Слов нет, конечно же, “всякие там штучки вроде умения складно говорить” и т. п. имеют в жизни определенное значение – кто же тут станет спорить? Одпако вот в чем вопрос: а судьи кто? От чьего имени предъявляются Ивану эти упреки? И, главное, что стоит за ними у людей, их предъявляющих?
Если присмотреться ко всей этой истории поближе, то нельзя не увидеть, что Людмилииа жажда “тонкого обращения” – это всего лишь притязания обывательницы, глубоко ЭГОИСТИЧНОЙ и самовлюбленной. “Ей все гово




Аудіювання як вид мовленнєвої діяльності.
Сейчас вы читаете: Вопросы жизни и смерти в творчестве Шукшина