Образы в рассказах Шукшина


Покой – это один из ключевых образов в художественном мире шукшинского рассказа. Он противостоит суете. Но покой здесь не имеет ничего общего с застоем, он означает внутренний лад, уравновешенность, когда в душу человека вселяется “некая цельность, крупность, ясность – жизнь стала понятной”. Такое чувство приходит к Алеше Бесконвойному. Покой приходит к тому, кто понял жизнь, кто добрался до ее тайны. Это очень важный момент в концепции личности у Шукшина. Его вовсе не умиляет герой, который жил бы, подобно Платону Каратаеву или бунинским деревенским старикам, в стихийном согласии с миром, интуитивно осуществляя закон бытия. Герой Шукшина – личность. Он чувствует себя свободным лишь тогда, когда осознает закон жизненной необходимости. Он обретает покой лишь тогда, когда сам, умом своим и сердцем, добирается до секретов бытия, и уже отсюда, от знания начал всего сущего опять-таки осознанно строит свои отношения с человечеством и мирозданием: “Последнее время Алеша стал замечать, что он вполне осознанно любит. Любит степь за селом, зарю, летний день. То есть он вполне понимал, что он – любит. Стал случаться покой в душе – стал любить. Людей труднее любить, но вот детей и степь, например, он любил все больше и больше”. (А в рассказе “Земляки” будет: “Хорошо! Господи, как хорошо! Редко бывает человеку хорошо, чтобы он знал: вот


– хорошо.”)
Такова, по Шукшину, логика духовного возвышения: кто понял жизнь, тот постиг ее неизмеримую ценность, сознание ценности жизни рождает у человека чувство прекрасного, и он проникается любовью к миру и ко всему, что неискаженно наполнено жизнью. Как мы видели, к покою герой Шукшина идет “через думу” об окружающем его мире. Можно сказать так: покой во внутреннем мире героя наступает тогда, когда перед ним открывается вся глубь и ширь мира внешнего, его простор.
Простор – это второй ключевой образ в художественном мире шукшинского рассказа. Он характеризует художественную реальность, окружающую героя. “.А простор такой, что душу ломит”, – так можно сказать словами одного из героев о внутреннем мире шукшинского рассказа. И дело не только в неоглядной широте пространственного горизонта (хотя и это тоже очень важно), но и в том, что простором дышит у Шукшина каждый из предметов, которые он экономно вводит в свой “хронотоп”. Здесь почетное место занимают крестьянский дом (“Одни”), баня (“Алеша Бесконвойный”), старая печь (“В профиль и анфас”). Эти бытовые образы предстают у Шукшина как символы многотрудной жизни крестьянских родов, устойчивых нравственных традиций, передающихся из поколения в поколение, чистоты и поэтичности честной жизни тружеников. И малые подробности шукшинского “хронотопа”: “рясный, парной дождик”, веточка малины с пылью на ней, божья коровка, ползущая по высокой травинке, и многие другие – тоже наполнены до краев жизнью, несут в себе ее аромат, ее горечь и сладость. На основе этих “мелочей” Шукшин нередко строит предельно обобщенный образ бытия: “А жизнь за шалашом все звенела, накалялась, все отрешеннее и непостижимее обнажала свою красу перед солнцем” (“Земляки”). В этот величавый простор вписана жизнь человеческая. Именно вписана, совершенно четко обозначена в своих пределах. В художественном мире Шукшина далеко не случайны такие “образные” пары: старик и ребенок, бабка и внук (“Космос, нервная система и шмат сала”, “Сельские жители”, “Критики”), не случайно и то, что подводя итоги жизни, шукшинские старики нет-нет да и вспомнят свое детство (“Земляки”, “Думы”), и вовсе не случайно паромщик Филипп Тюрин перевозит на один берег свадьбу, а на другой – похоронную процессию (“Осенью”). Эти “пары” и есть образы пределов.
Как видим, художественный мир шукшинского рассказа представляет собой образную “модель” мироздания, не бытового или психологического, социального или исторического мира, а именно мироздания. Функция его двояка: он возбуждает мысль о бытии и сам же представляет собой воплощенный смысл бытия. И в принципе структура мирообраза в рассказе Шукшина парадоксальна. В центре мира – герой, ведущий философский спор (со своим оппонентом или с самим собой) о смысле жизни, а вокруг него – само мироздание, “построенное” по своему смыслу, воплощающее ту самую истину бытия, которую так мучительно ищет герой.
Типичность такого состояния героя и мира акцентируется зачином и финалом, обрамляющими рассказ. “Чудик обладал одной особенностью: с ним постоянно что-нибудь случалось. Он не хотел этого, страдал, но то и дело влипал в какие-нибудь истории – мелкие, впрочем, но досадные. Вот эпизоды одной его поездки” – так начинается рассказ “Чудик”. Подобным же образом начинаются рассказы “Горе”, “Алеша Бесконвойный”, “Миль пардон, мадам!”. Причем зачины и финалы рассказов звучат раскованно-разговорно. И “казус” предстает как один из тех бесчисленных, похожих друг на друга случаев, о которых “бают”, собравшись где-нибудь вечерком, сельские жители. А кончаются рассказы чаще всего некоей бытовой, какой-то “необязательной” фразой героя. Кончил Максим Думнов наказ своему племяннику, избранному председателем колхоза, уходит “и на крыльце громко прокашлялся и сказал сам себе: – Экая темень-то! В глаз коли.” (“Наказ”). Все, разговор окончен, пора возвращаться к повседневности. Такое “разговорное” обрамление рассказа, конечно же, служит мотивировкой выбора какого-то одного фрагмента из потока жизни, но еще важнее, что оно устанавливает однородность этого фрагмента со всей жизнью: казус вытащен разговором из потока повседневности, в нем обнажился напряженнейший драматизм самой повседневности, и он опять уходит в поток жизни, растворяясь в ней без остатка.
Как единое целое, как завершенный образ мира шукшинский рассказ несет в себе поразительное по сложности содержание. Здесь драма в “ореоле” эпоса, драма, которая может разрешиться только в эпосе, она устремлена к эпосу, но так им и не становится. Ведь, кажется, достаточно герою, стоящему в центре своего “одомашненного”, родного и близкого, космоса, внимательно осмотреться вокруг, вдуматься, и откроется истина бытия, человек осознает себя, найдет свое законное место в мироздании – вступит в эпическое со-бытие, со-гласие с жизнью. Словам, все произойдет по методе “интересного попа” из рассказа “Верую!”: “Ты спросил: отчего болит душа? Я доходчиво рисую тебе картину мироздания, чтобы душа твоя обрела покой”. Метод “попяры” не так-то плох. Но вот беда: не видит Максим Яриков картину мироздания, не собирается у него бытие в связь, в целое, в закон. И потому его неистовый порыв в со-бытие не имеет разрешения. До со-бытия надо добраться сознанием, отсеяв шелуху, поднявшись над суетой. Здесь нужна мудрость. А пока герой не возвысился до мудрости, он “чудит”, жизнь его в противоположность желанному покою трагикомически сумбурна.
И чем крупнее характер, чем сильнее его “заносит” в стихийном порыве, тем дороже та цена, которую он платит за свои “чудачества”.



1 звезда2 звезды3 звезды4 звезды5 звезд (No Ratings Yet)
Loading...


Как боги отражаются в литературе.
Сейчас вы читаете: Образы в рассказах Шукшина