Пророческое слово Достоевского


На литературных вечерах Достоевский любил чи­тать пушкинское стихотворение “Пророк”. Голос у писателя был слабый, но в залах обычно стояла та­кая напряженная тишина, что не терялось ни еди­ное слово. Создавалось впечатление, что Достоевский вкладывал в чтение частичку самого себя, к себе применял гордые слова:
Восстань, пророк, и виждь, и внемли,
Исполнись волею моей,
И, обходя моря и земли,
Глаголом жги сердца людей.
Пророк – это тот, кто несет в мир Божественное слово, кому дано предвидеть будущее. У Пушкина – это поэт, его искусство – предвидения будущего.
Вообще для всей русской литературы XIX в. в той или иной мере был характерен пророческий пафос. В особенности же это относится к Достоев­скому. И не случайно его творчество никого не ос­тавляло равнодушным. У писателя были страстные поклонники, но были и оппоненты, спорившие, по­лемизировавшие с ним. Далеко не во всем был согласен с Достоевским М. Горький, однако он вы­нужден был признать: “Толстой и Достоевский – два величайших гения, силою своих талантов они потряс­ли весь мир, они обратили на Россию изумленное внимание всей Европы, и оба встали, как равные, в великие ряды людей, чьи имена – Шекспир, Данте, Сервантес, Руссо и Гете”.
В чем же тайна Достоевского? Что именно он при­нес в мир, чем покорил его?
М. Горький не принимал в творчестве Достоевс­кого


именно то, что придавало его таланту особую силу, во многом определяло смысл и значение писа­тельского слова – христианское начало. Сразу же скажем, что вопрос этот чрезвычайно деликатный. Религиозные чувства любого человека ни в коей степени не могут (и не должны) быть предметом осуждения и, может быть, даже обсуждения. Но Достоевский – не просто верующий человек. Он – писатель, а поэтому его взгляды и настроения не могут не отражаться в самом художественном текс­те. И как бы вы ни относились к религии вообще, вы должны знать, что без обращения к Библии, к христианской символике, к истории христианства вам трудно будет разобраться даже в самих сюже­тах “Преступления и наказания” или “Идиота”.
В конце концов именно христианское учение предопределило для Достоевского возможность худо­жественного исследования глубочайших противоречий человеческой природы, очень тонких, порою неуло­вимых, но все же существующих различий между духовностью и интеллектом, помогло ему осознать грозную опасность бездуховного мира, какими бы “хрустальными дворцами” ни манил он нас, какими бы материальными соблазнами ни искушал.
В произведениях автора “Братьев Карамазовых” много мрачного, тяжелого. Один из критиков (Н. К. Михайловский) свою статью о Достоевском так и назвал – “Жестокий талант”. Однако через все творчество писателя проходит мечта о “золотом веке”. Он верил в возможность счастья на земле, мучительно искал пути к достижению гармонии и подлинного расцвета человеческой личности, стре­мясь, по его словам, к “восстановлению погибшего человека”.
Только начиная свою литературную деятельность, в 1839 г. (ему всего 18 лет) Достоевский писал бра­ту: “Человек есть тайна. Я занимаюсь этой тайной, ибо хочу быть человеком.” В этих словах заклю­чается подлинное величие Достоевского-человека и Достоевского-художника. Будучи совсем молодым, он уже понимал, что каждый человек есть тайна и что не объяснить эту тайну никакими математи­ческими выкладками и логарифмами, и что, бывает, приходится всю жизнь биться над разгадкой этой тайны – если хочешь быть и оставаться Человеком.
И еще одно важное обстоятельство. Достоевский непрестанно думал о России, о том месте, которое она занимает в мире сегодня и будет занимать завтра, о ее великом предназначении, о “русской идее”. Он был убежден, что Россия, не принимая капиталистический путь развития, сможет указать человечеству иной путь, ведущий к более высокому и справедливому общественному устройству. Он не мог себе ясно представить, как именно это про­изойдет, какие реальные силы смогут содействовать осуществлению его заветной мечты. Но мечта была, и связывалась она в сознании писателя прежде всего с думами о счастье своего народа.
“Я никогда не мог понять мысли, – писал он, – что лишь одна десятая доля людей должна полу­чить высшее развитие, а остальные девять десятых должны лишь послужить к тому материалом и средством, а сами оставаться во мраке. Я не хочу мыслить и жить иначе, как с верой, что все наши девяносто миллионов русских (или сколько там их тогда народится) будут все когда-нибудь образо­ванны, очеловечены и счастливы. Верую даже, что царство мысли и света способно водвориться у нас, в нашей России, еще скорее, может быть, чем где бы то ни было, ибо у нас и теперь никто не захочет стать за идею о необходимости озверения одной части людей для благосостояния другой.”
Своеобразным завещанием Достоевского стала его знаменитая речь о Пушкине, которую он прочитал в 1880 г. в Москве по случаю открытия памятника великому русскому поэту. Для Достоевского Пуш­кин – выразитель русской и вместе с тем всемирно исторической идеи, которая заключалась в особом типе человеческих отношений, в смирении перед на­родной правдой, подавлении своего личного, гордого, индивидуалистического начала – в поисках идеаль­ного мироустройства. “И впоследствии, – говорил До­стоевский, – я верю в это, мы, то есть, конечно, не мы, а будущие грядущие русские люди поймут уже все до единого, что стать настоящим русским и будет именно значить: стремиться внести примирение в европейские противоречия уже окончательно, ука­зать исход европейской тоске в своей русской душе, всечеловечной и всесоединяющей, вместить в нее с братской любовию всех наших братий, а в конце концов, может быть, и изречь окончательное слово великой, общей гармонии братского окончательного согласия всех племен по Христову евангельскому закону!”
И пусть все это звучит сегодня как утопическая мечта писателя об очень уж далеких временах, но есть в пророчестве Достоевского отзвук горячего чувства, выраженного с проникающей искренностью.



1 звезда2 звезды3 звезды4 звезды5 звезд (No Ratings Yet)
Loading...


Методы научно-педагогического исследования таблица.
Сейчас вы читаете: Пророческое слово Достоевского