Раздумья Толстого об историческом прошлом и настоящем

Два гусара – отец и сын Турбины. Сопоставляются два поколения. Одно – участники Отечественной войны (у Турбина-старшего есть “медаль 12-го года”), другое – современники, люди 50-х годов, усвоившие новые, “практические” взгляды на жизнь. Это слово – практический – настойчиво повторяется в повести. Турбин-младший как будто гордится тем, что он практический человек, считает свое поведение образцом для других.
Но что это за практичность? Автор от себя говорит об этом так – спокойно и просто: “Любовь к приличию и удобствам жизни, практический взгляд на людей и обстоятельства, благоразумие и предусмотрительность были его отличительными качествами”. Потом сам Турбин-младший повторяет: “Надо смотреть практически на жизнь”; “Вот что значит практический человек!”
На деле эта “практичность” оборачивается низостью – стремлением поживиться за чужой счет, обыграть в карты неумелую старушку, пошлостью и трушестью в любовных делах. “Граф Турбин! Вы подлец!”- справедливо бросает ему в лицо приятель.
Над такой практичностью 30 лет спустя будет смеяться А. П. Чехов, когда в юмореске “В наш практический век, когда.” изобразит сценку: прощаясь с возлюбленной на неделю, жених плачет, говорит высокопарные фразы, но, прося уезжающую девушку отдать другу 25-рублевый долг, просит с нее “расписочку”. И

Толстой и Чехов – против такого “уменья жить”.
Турбин-отец, каким он изображен в повести “Два гусара”, – человек не слишком высокой нравственности. Его удаль и бесшабашность граничат временами с пороком. И все-таки он симпатичнее своего рассудительного сына, потому что великодушен, умеет выручить друга, пылко влюбиться.
Есть в повести и нечто другое: прекрасные описания провинциальной и деревенской жизни, ночных мечтаний девушки, дивные пейзажи – словом, все то, что делает художественное произведение подлинно художественным. В этих описаниях – предвестие “несравненных картин русской жизни” великого романа.
Главная идея “Двух гусаров” – осуждение буржуазного практицизма. Тот же практицизм, в еще более жесткой форме, увидел Толстой вскоре, посетив в 1857 году Западную Европу.

Седьмого июля 1857 года в курортном городке Люцерне, где Толстой остановился, произошло событие, для всех других привычное, но его возмутившее глубоко и сильно. Это событие он считал бы нужным записать “огненными неизгладимыми буквами” в анналах истории: бедняк играл на гитаре и пел прелестные песни, а богатые обитатели отеля Швейцергоф, преимущественно англичане, слушали его, и с удовольствием, но не дали ни сантима, хотя он несколько раз протягивал свою фуражку. Сам певец не видит в этом ничего странного, привык к такому обращению и смущен вниманием, какое оказывает ему герой рассказа, Дмитрий Нехлюдов. Толстой вместе с Нехлюдовым негодует за него и страстно отрицает такой порядок вещей. Певец робко говорит лишь о том, что хотел бы вместо законов республики, преследующей “бродяг”, видеть “натуральные законы”. Нехлюдов громко кричит: “Паршивая ваша республика!. Вот оно, равенство!” И вспоминает Севастополь: “Если бы в эту минуту я был в Севастополе, я бы с наслаждением бросился колоть и рубить в английскую траншею”.
Правда, в конце рассказа негодование стихает и противоречия как бы снимаются обращением к “непогрешимому руководителю, всемирному духу”, отвлеченной ссылкой на “гармоническую потребность вечного и бесконечного”.
Точно так же, вернувшись в Россию и увидев ее беззакония, Толстой искал спасения в “мире моральном, мире искусств, поэзии и привязанностей” (т. 60, с. 222).
Прошло, однако, всего несколько месяцев, и в октябрьском письме 1857 года Толстой выразил убеждение, которому остался верен всю жизнь: счастье – лишь в честной тревоге, борьбе и труде. Честная тревога – основа любви к другим; она противостоит тревоге бесчестной, любви к себе, составляющей несчастье человека. “Чтоб жить честно, – пишет Толстой, – надо рваться, путаться, биться, ошибаться, начинать и бросать, и опять начинать и опять бросать, и вечно бороться и лишаться. А спокойствие – душевная подлость” (т. 60, с. 231).
На склоне жизни, в 1910 году, прочитав эти строки, Толстой заметил в дневнике, что и теперь не сказал бы ничего другого.
На первой странице повести “Два гусара” Толстой в длинном и прекрасном периоде характеризует старые “времена Милорадовичей, Давыдовых, Пушкиных”. И отдает предпочтение этим временам.




1 звезда2 звезды3 звезды4 звезды5 звезд (No Ratings Yet)
Loading...


Notional and functional parts of speech.
Сейчас вы читаете: Раздумья Толстого об историческом прошлом и настоящем