Князь Болконский и Левин

В окончательном тексте об этом законченном типе Ростовых пишет Подростку его бывший воспитатель Николай Семенович, появляющийся в эпилоге романа в роли резонера, высказывающего взгляды самого Достоевского. Этот “воспитатель” воображает себе некоего “идеального русского романиста”, который хочет представить “хоть вид красивого порядка и красивого впечатления, столь необходимого в романе для изящного воздействия на читателя”. Положение такого романиста было бы совершенно определенное: “он не мог бы писать в другом роде,

как в историческом, ибо красивого типа уже нет в наше время. О, ив историческом роде возможно изобразить множество еще чрезвычайно приятных и отрадных подробностей! Можно даже до того увлечь читателя, что он примет историческую картину за возможную еще и в настоящем”. Это, конечно, “Война и мир”, и преимущественно семейство Ростовых, – Болконский и Пьер Безухов уже “выступают из этого красивого порядка”. И тут же Николаем Семеновичем дается и оценка всей эпопее и всему творчеству Толстого: “Такое произведение, при великом таланте, уже принадлежало бы не столько к русской литературе, сколько к русской
истории”. Смысл ясен – к русской литературе относится то, что изображает современность, теория натуральной школы Белинского запомнилась Достоевскому навсегда. Толстой с его “Войной и миром”, при всей великости его таланта, – это уже прошлое, “ушло в область истории”. “Это была бы картина, художественно законченная, русского миража, но существовавшего действительно, пока не догадались, что это мираж”.
А дальше уже переход от “Войны и мира” к “Анне Карениной”; внук тех героев, которые были изображены в картине миража, в картине, изображавшей “русское семейство средне-высшего культурного круга в течение трех поколений сряду и в связи с историей русской, этот потомок предков своих уже не мог бы быть изображен в современном типе своем иначе, как в несколько мизантропическом, уединенном и несомненно грустном виде”. Это уже конечно Левин, “грустный Левин”, как он уже однажды назван в черновиках. И нечто как бы от злорадства звучит в следующих словах: этот потомок “даже должен явиться каким-нибудь чудаком, которого читатель, с первого взгляда, мог бы признать как за сошедшего с поля и убедиться, что не за ним осталось поле”. С первого ли только взгляда? Ясно предвидится: “Еще далее – и исчезнет даже и этот внук мизантроп; явятся новые лица еще неизвестные и новый мираж” (5,622-624).
Удивительные слова: “явятся новые лица” и “новый мираж”. Что это? Заранее оценка будущих творений Толстого как самого талантливого представителя дворянской литературы – какие бы типы он ни создавал, все будет мираж, а не действительность? Очевидно, так.
Кончается дворянский период в истории, вместе с ним и вся помещичья литература. У Толстого “великолепно”, но это уже “последнее помещичье слово”. Даже Решетников гораздо интереснее, хотя бы как предвестник нового уже слова в литературе. Это из письма к Страхову тех же лет.!
Нет надобности гадать о том, что именно внушило Достоевскому столь пристрастное отношение к Толстому, почему он так субъективен в оценке его творчества, что не учел даже, насколько он противоречит самому себе, своим же словам: “Такие люди, как автор “Анны Карениной” – суть учители общества, наши учители, а мы лишь ученики их” (XII, 233). Примем как факт, в высшей степени ценный, самое противопоставление Толстого себе с точки зрения именно социальной – там литература дворянская, его же, Достоевского, область – жизнь “случайных семейств”, “разночинцев”.
Эту литературную позицию свою Достоевский подчеркивает еще более резко в одной черновой записи с набросками ответа некоторым критикам, поспешившим высказаться по поводу первой части “Подростка”, напечатанной в январской и февральской книжках “Отечественных записок”. Запись точно датирована: 22 марта 1875 года.


1 звезда2 звезды3 звезды4 звезды5 звезд (No Ratings Yet)
Loading...


What is the subject of stylistic.
Сейчас вы читаете: Князь Болконский и Левин