К. С. Станиславский

Однажды вечером мне передали по телефону просьбу Чехова заехать к нему по делу. Я бросил работу, помчался и застал его оживленным, несмотря на болезнь. По-видимому, он приберегал разговор о деле к концу, как Дети вкусное пирожное. Пока же, по обыкновению, все сидели за чайным столом и смеялись, так как там, где Чехов, нельзя было, оставаться скучным.

Чай кончился, и Антон Павлович повел меня в свой кабинет, затворил дверь, уселся в свой традиционный угол дивана, посадил меня напротив себя и стал в сотый раз убеждать меня переменить некоторых исполнителей

в его новой пьесе, которые, по его мнению, не подходили. “Они же чудесные артисты”, – спешил он смягчить свой приговор. Я знал, что эти разговоры были лишь прелюдией к главному делу, и потому не спорил. Наконец мы дошли и до дела. Чехов выдержал паузу, стараясь быть серьезным. Но это ему не удавалось – торжественная улыбка изнутри пробивалась наружу. – Послушайте, я же нашел чудесное название для пьесы.

Чудесное! – объявил он, смотря на меня в упор. – Какое? – заволновался я. – Вишневый сад, – и он закатился радостным смехом. Я не понял причины его радости и не нашел ничего особенного в

названии. Однако чтоб не огорчить Антона Павловича, пришлось сделать вид, что его открытие произвело на меня впечатление.

Что же волнует его в новом заглавии пьесы? Я начал осторожно выспрашивать его, но опять натолкнулся на эту странную особенность Чехова: он не умел говорить о своих созданиях. Вместо объяснения Антон Павлович начал повторять на разные лады, со всевозможными интонациями и звуковой окраской: – Вишневый сад. Послушайте, это чудесное название!

Вишневый сад. Вишневый! Из этого я понимал только, что речь шла о чем-то прекрасном, нежно любимом: прелесть названия передавалась не в словах, а в самой интонации голоса Антона Павловича. Я осторожно намекнул ему на это; мое замечание опечалило его, торжественная улыбка исчезла с его лица, наш разговор перестал клеиться, и наступила неловкая пауза.

После этого свидания прошло несколько дней или неделя… Как-то во время спектакля он зашел ко мне в уборную и с торжественной улыбкой присел к моему столу. Чехов любил смотреть, как мы готовимся к спектаклю.

Он так внимательно следил за нашим гримом, что по его липу можно было угадывать, удачно или неудачно кладешь на лицо краску. – Послушайте, не Вишневый, а Вишневый сад, – объявил он и закатился смехом. В первую минуту я даже не понял, о чем идет речь, но Антон Павлович продолжал смаковать название пьесы, напирая на нежный звук “е” в слове “Вишневый”, точно стараясь с его помощью обласкать прежнюю красивую, но теперь ненужную жизнь, которую он со слезами разрушил в своей пьесе. На этот раз я понял тонкость: “Вишневый сад” – это деловой, коммерческий сад, приносящий доход.

Такой сад нужен и теперь. Но “Вишневый сад” дохода не приносит, он хранит в себе и в своей цветущей белизне поэзию былой барской жизни. Такой сад растет и цветет для прихоти, для глаз избалованных эстетов. Жаль уничтожать его, а надо, так как процесс экономического развития странй требует этого.

Сравнивая, как держал себя на репетициях Чехов, с тем, как вели себя другие авторы, удивляешься необыкновенной скромности большого человека и безграничному самомнению других, гораздо менее значительных писателей. Один из них, например, на мое предложение сократить многоречивый, фальшивый, витиеватый монолог в его пьесе сказал мне с горечью обиды в голосе: – Сокращайте, но не забывайте, что вы ответите перед историей. Напротив, когда мы дерзнули предложить Антону Павловичу выкинуть целую сцену – в конце второго акта “Вишневого сада”, – он сделался очень грустным, побледнел от боли, которую мы ему причинили тогда, но, подумав и оправившись, ответил: – Сократите!

И никогда больше не высказал нам по этому поводу ни одного упрека.




Функции педагогического общения.
Сейчас вы читаете: К. С. Станиславский