Русский пистолет и турецкий кинжал

В рассказе Н. С. Лескова ” Левша” есть один забавно-многозначительный эпизод, находящийся в экспозиции этого произведения. Когда государь император Александр Павлович в сопровождении атамана Платова после “венского совета” приехал в Англию, то англичане пригласили его в кунсткамеру. Там, среди прочих вещей, призванных засвидетельствовать техническое первенство Британии, русскому царю показали искусно сделанный пистолет .

“…А они потом дают ему пистолю и говорят:

– Это пистоля непопулярного, неподражаемого мастерства

– ее наш адмирал у разбойничьего атамана в Канделабрии из-за пояса выдернул.

Государь взглянул на пистолю и наглядеться не может.

Взахался ужасно.

– Ах, ах, ах, – говорит, – как это так… как это даже можно так тонко сделать! – И к Платову по-русски оборачивается и говорит: – Вот если бы у меня был хоть один такой мастер в России, так я бы этим весьма счастливый был и гордился, а того мастера сейчас же благородным бы сделал.

А Платов на эти слова в ту же минуту опустил правую руку в свои большие шаровары и тащит оттуда ружейную отвертку. Англичане говорят: “Это не отворяется”, а он, внимания

не обращая, ну замок ковырять. Повернул раз, повернул два – замок и вынулся.

Платов показывает государю собачку, а там на самом сугибе сделана русская надпись: “Иван Москвин во граде Туле”.

Англичане удивляются и друг дружку подталкивают:

– Ох-де, мы маху дали!

А государь Платову грустно говорит:

– Зачем ты их очень сконфузил, мне их теперь очень жалко. Поедем”.

Сцена эта очень странная. Все прочие вещи, которыми англичане хотят посрамить русских и восхитить Александра Павловича, – английского производства, как и должно быть в соответствии с логикой здравого смысла. Таковы “буреметры морские” , “мерблюзьи мантоны” , “для конницы смоленые непромокабли” и, наконец, “Мортимерово ружье” . Но “пистоль”-то вовсе не английская: она отобрана у разбойника в “Канделабрии”, то есть в итальянской области Калабрии. Если англичане просто хотели похвастать перед русским царем некоей диковинкой, то им это удалось.

Но тогда велика ли разница, изготовлена ли эта “пистоль” в той же “Канделабрии” или в русском городе Туле? Ведь важно, что у британцев этот раритет имеется, а у Александра Павловича его нет. Ясно же, что промышленное производство подобных пистолетов в России не ведется.

Да и вообще, “пистоль” какая-то подозрительная: про нее из текста и известно-то всего одно – что замечательная. А в чем эта “замечательность” заключена – Бог весть…

Так что посрамление выходит какое-то двусмысленное. С одной стороны, “русский патриот” атаман Платов коварных иноземцев срезал: вещица русская оказалась! С другой стороны, русским властям и до этой пистоли, и до тульских чудо-мастеров вроде и дела нет, раз о ней сам государь не ведает. Так что и русский царь в этой сцене выглядит не очень хорошо. Наконец, и атаман Платов здесь патриот какой-то очень плакатный, “упрощенный”.

Мотив о русском, в буквальном смысле слова видящем насквозь вещи, которые ему подносят коварные иноземцы, встречается еще в древнейшей русской летописи, “Повести временных лет” . Там в записи под 907 годом рассказывается, как греки поднесли русскому князю Олегу Вещему чашу с отравленным вином, но прозорливый князь увидел, что вино отравлено, и козни византийцев были разоблачены. Так что платовская прозорливость – явление своего рода мифологическое. И тульский мастер, сделавший “пистолю”, чересчур “русский”.

У него и имя-то самое что ни на есть русское – Иван, имя, ставшее нарицательным прозвищем русских. И фамилия его Москвин – то есть москвитянин, московит. А так иностранцы в старину называли всех обитателей Руси-России.

Незнание царя Александра Павловича о таком гениальном оружейнике значимо: оно предваряет историю несчастного левши, который ведь тоже был мастером от Бога и о котором на родине никто так и не позаботился. И получается, что “патриот” и “мужиколюбец” государь Николай Павлович, тоже, кажется о левше не вспомнивший и себя немцами окруживший, мало чем отличается от императора Александра Павловича, которому Лесков придал шаржированные черты “западника”.

Сцена же в кунсткамере вообще вся двойственна. С одной стороны, осрамились англичане, ничего не скажешь. С другой стороны, Платов ведь не случайно по кунсткамере “идет глаза опустивши, как будто ничего не видит, – только из усов кольца вьет”. Больно смотреть на английские штучки – у русской армии такой амуниции и таких ружей нет.

Правда, “государь на Мортимерово ружье посмотрел спокойно, потому что у него такие в Царском Селе есть”. Но то в Царском Селе, то ли в коллекции императорской, то ли у гвардейцев, царя охраняющих. И потом, ружья-то эти ведь все равно из Англии привезены, а не в России сделаны.

Но двойствен и весь рассказ Лескова. Не случайно одни литературные критики-современники восприняли “Левшу” как ура-патриотическое произведение: дескать, мы, русские, англичан шапками закидаем и без всяких “мелкоскопов” и разной физики-арифметики блоху подкуем. Другие же литературные критики увидели в “Левше” едва ли не “очернение” России: в России невежество да рукоприкладство, всерьез русского мастера оценили не свои, а англичане; стальную блоху, конечно, туляки подковали, чего англичанам и не снилось. Но вот только “дансе танцевать” и делать разные “верояции” заводная блоха после этого перестала: не рассчитали туляки “силу”. Обе точки зрения, конечно, безнадежно упрощают смысл лесковского рассказа.

Но в “Левше” есть и гордое признание дарований русского народа и патриотической готовности думать не о себе, но лишь об Отечестве, как есть и горькая ирония и над дикими нравами этого Отечества, и над забитостью и покорностью власти того же русского человека.

Странная природа эпизода с “пистолью” – сигнал того, что в этой сцене, как и в самой “пистоли”, есть какой-то “секрет”, искусно упрятанное сообщение. Прояснить смысл эпизода позволяет обращение к первому тому “Мертвых душ” Н. В. Гоголя. В четвертой главе этого тома Ноздрев, зазвавший Чичикова к себе домой, так же, как и англичане перед Александром Павловичем, хвастает разными диковинными вещицами.

Вещи эти таковы. “…Сабли и два ружья одно в триста, а другое в восемьсот рублей Потом были показаны турецкие кинжалы, на одном из которых по ошибке было вырезано: “Мастер Савелий Сибиряков”. Вслед за тем показалась гостям шарманка. Ноздрев тут же провертел перед ними кое-что.

Шарманка играла не без приятности, но в средине ее, кажется, что-то случилось: ибо мазурка оканчивалась песнею: “Мальбруг в поход поехал”; а “Мальбруг в поход поехал” неожиданно завершался каким-то давно знакомым вальсом”. Итак, и в том и в другом случае фигурирует оружие, в частности, ружья. Сломанная шарманка, которую хозяин гордо предъявляет гостю, напоминает стальную блоху, которая перестала танцевать после того, как ее подковали туляки, написавшие свои имена на подковках. Надписи на подковках вызывают в памяти читателя дурацкую надпись на кинжале Ноздрева. Ассоциации с ноздревскими вещами придают блохе и победе русских мастеров над англичанами дополнительную долю иронии.

Конечно, сходство работы тульских мастеров с кинжалом из поэмы Гоголя – чисто внешнее, но все же оно едва ли случайно. Не менее, чем оно, важно и различие. “Савелий Сибиряков” якобы случайно, “по ошибке” оставил свое имя на лезвии кинжала: русская работа не престижна, пусть лучше кинжал будут считать турецким. Вообще, история с кинжалом совершенно абсурдная: если он подделка под турецкую работу, зачем оставлять известие о подлинном создателе? И как можно сделать такую надпись “по ошибке”?

Впрочем, может статься, кинжал действительно турецкий, а русский мастер приписал себе его изготовление намеренно. В таком случае сообщение, что надпись возникла “по ошибке”, отражает мнение Ноздрева. Хозяин может и впрямь так считать, а может лишь делать видимость этого, желая убедить Чичикова в иностранном происхождении оружия.

Как-никак Ноздрев – человек, верить которому, воля ваша, нельзя ни в коем случае.

Так или иначе, кинжал какой-то очень подозрительный . На ноздревский кинжал очень похожа лесковская “пистоль”: в обоих случаях русская надпись не соответствует заграничному происхождению вещи, в котором владельцы хотят убедить гостей. Будучи положена рядом с “турецким кинжалом” враля Ноздрева, “пистоль” начинает совершать самые разнообразные превращения. Во-первых, она выглядит как неопровержимое свидетельство высокого мастерства русского человека, популярного всему миру: даже мастеровитые англичане не придумали ничего лучше. Во-вторых, в отличие от Савелия Сибирякова Иван Москвин не “по ошибке”, а прямо ставит свое имя на оружии: значит, русская работа ценится высоко и незачем выдавать ее за чужую, иноземную, как это хотел сделать создатель кинжала, да “проговорился”. Но, в-третьих, все может быть и наоборот: Иван Москвин, сделав надпись в “укромном месте” пистолета, намеренно скрыл свое русское происхождение.

А может быть, в-четвертых, именно Савелий Сибиряков как раз и горд своим изделием; потому он и надписал свою работу. И только Ноздрев, считающий русский кинжал вещью бросовой, объявляет его турецким изделием, а не русским. Но, в-пятых, если предположить, что Савелий Сибиряков подписал своим именем настоящий турецкий кинжал, то закрадывается крамольная мысль: а не мог ли то же сделать и Иван Москвин с “пистолью”?

Рассказчик в “Левше” безусловно убежден в русском происхождении пистолета, показанного англичанами. Уверен он и в том, что Платов британцев посрамил, срезал. При таком понимании произошедшего ответ левши “со товарищи” на вызов англичан – как бы повторение работы Ивана Москвина.

Позиция автора сложнее. Подковать блоху – действительно верх искусства, и туляки достойно ответили иноземцам. С пистолетом же все не так просто.

Множество “секретов”, тайных “надписей”, противоречивых и противоречащих друг другу смыслов открывается в этой вещице, когда под замком с подписью “Николай Лесков” читатель обнаруживает на “сугибе собачки” надпись иную: “Николай Гоголь”.


1 звезда2 звезды3 звезды4 звезды5 звезд (No Ratings Yet)
Loading...


Особенности литературы эпохи возрождения.
Сейчас вы читаете: Русский пистолет и турецкий кинжал