“Черный человек, или Я бедный Coco Джугашвили”

Коркия Виктор Платонович – поэт, драматург. Представитель второго поколения русских постмодернистов. В 80-е гг. – член студии А. Арбузова, член поэтической группы “Московское время”, затем – “Задушевная беседа”. Автор книги

Стихов “Свободное время” , пьесы в стихах “Черный человек, или Я бедный Coco Джугашвили” . Своеобразное продолжение последней – “Член политбюро, или Ночь Святого Лаврентия” .

К гибридно-цитатному способу создания персонажей обращается и Виктор Коркия в пьесе “Черный человек,

или Я бедный Coco Джугашвили”, завершенной в 1989 г. Но в отличие от Дмитрия Пригова он соединяет дискурс классики с дискурсом массовой культуры, в которой значительное место занимает производство всякого рода имиджей: политических, литературных и т. п., – и подвергает их пародийно-ироническому перекодированию. Тем самым Коркия подключается к традиции, заложенной в постмодернистской драматургии Томом Стоппардом, в пьесе “Прыгуны” деконструирующим имиджи Ленина, Фрейда, Тцары. В этом выявляет себя тенденция к деканониза-ции канонизированного, демифологизации мифологизированного, стремление высмеять претензии
на обладание абсолютной истиной.

Демифологизирующий характер “Черного человека…” оказался созвучен настроениям, заявившим о себе в годы перестройки. Вместе с тем сразу же бросилась в глаза необычность этого произведения, первым из числа постмодернистских пьес попавшего на русскую сцену.

Интерпретация Леонида Боткина

Пьеса Коркия – это ни на что не похожая бесшабашная и мрачная клоунада. Чтобы разыграть недавнюю отечественную историю в виде не только трагедии, но и фарса , чтобы на потеху публике “склеить” вождя из “гипсовых осколков”, разделываясь, следовательно, не только с ним самим, но и с по-прежнему расхожим мифом о Сталине как о “великом человеке”, – для этого потребны не только отстраненность автора, в 1953 г. ходившего еще под стол пешком, но и ощущение реальной защищенности. Господи, неужели впрямь кончилось то время, если сочинитель может вот так зубоскалить над тем, что оно не кончилось?

Масштабы, последствия, ужас сталинизма многим кажутся несовместимыми с балаганными подмостками. Смеяться можно над Муссолини, над Геббельсом, над Гитлером – на здоровье. “Великий диктатор” Чаплина, “Карьера Артура Уи” Брехта, “Обыкновенный фашизм” Ромма – пожалуйста. Но над Сталиным? Коркия смеется.

Замысловатая, вызывающе неуклюжая конструкция пьесы разъята перед зрителем. Автор мордует Сталина, Берия – но как? Играя с ними и со своим сочинением, азартно откручивая тряпичные морды и всячески приглашая нас в этом участвовать.

Карнавал всегда был свободен и бесстрашен. Да, разумеется, гротеск опускается до капустника. Зато капустник получился такой, что – с этими дикими фабульными прыжками и клоунскими ужимками, с этой бесцеремонной веселостью, с этой нарастающей абсурдностью, не лишенной, впрочем, логики, – возвышается до неподдельной фантасмагории. Эстетика этого сочинения становится политической проблемой. К такой свободе мы не привыкли в любом смысле.

Не все мы вышли из гоголевского “Носа”.

Напрасно читатели станут искать в пьесе правду жизни. Нет в ней правды жизни.

Хотя… К. Симонов запомнил рассуждения Сталина на общекультурные, идеологические и житейские темы – так мог бы высказываться разве что персонаж зощенковских рассказов. А. Ларина сообщила, что подвыпивший Сталин бросал жене в лицо апельсиновые корки и окурки. Или забавлялся, пуская табачный дым в лицо маленькому Васе, подкладывая во время ночных трапез помидоры под членов Политбюро. То есть вел себя как обычное быдло.

Мера соотношения воображения и правды задана жанром пьесы. Вначале под ее названием было выведено: “Трагифарс”, но, подумав несколько месяцев, драматург начертал взамен: “Паратрагедия”.

Бедный Coco! – вот все, что можно сказать по этому поводу. Жанр пьесы – еще и литературная викторина. Пьеса открывается словами Берия: “Еще один последний протокол…” А Сталин начинает свой первый монолог со слов: “Все говорят: нет правды на земле.

Но правды нет и выше…” Так оно и катится дальше, цитатами из Пушкина, намеками на Шекспира, пятистопным ямбом. Больше всего Коркия переписывает, помимо “Бориса Годунова”, из “Моцарта и Сальери”. Оно и понятно.

Ведь в обеих пьесах сложные отношения двух друзей, тема яда и т. д. Коркия примерил к Сталину и Берия трагические одежды, стилистику высокой литературы. Получились шутовские хламиды. Ибо автор пристроил все это к правде их жизни, к их политической стилистике. Смешал культурные реминисценции с пропагандистскими штампами и уголовными ухватками, Достоевского с Павликом Морозовым, Геродота с “Кратким курсом”, “лошадь Джугашвили” с “попугаем Пржевальского”. Вышло нечто вроде того бальзама, который однажды после колотушек отведали Дон Кихот и Санчо Панса.

И даже забористей. Что-то в этом есть. То бишь что-то есть в пьесе Виктора Коркия.




Мои рабочий день студента.
Сейчас вы читаете: “Черный человек, или Я бедный Coco Джугашвили”