Почему Христос? (по поэме “Двенадцать”)

Одно не подлежит сомнению: он не имел в виду ничего похожего на традиционное, иконописное изображение Христа. Его Христос – это даже не столько бесплотное видение, сколько некое лирическое представление о чем-то “огромном”, величественном, что должно было бы передать ощущение всей грандиозности происходящего в мире социально-исторического катаклизма.
Суть дела заключается в том, что с образом Христа у Блока были связаны свои представления, и вне их невозможно понять символику “Двенадцати”. Прежде всего нужно условиться,

что Блок, обратившись к образу Христа, отнюдь не имел в виду религиозно “оправдать” или “освятить” Октябрьскую революцию в духе христианского “всепрощения” и т. п.
Христос “Двенадцати” – не церковный Христос. Блок не был ортодоксально верующим человеком, а церковь, самый дух исторического христианства, официальное православие, поповщина с юных лет вызывали в нем чувство страстного протеста. “Никогда не приму Христа”, – заявлял Блок. И все обращался к его образу в своих стихах. Остановимся лишь на самом существенном. В одном из стихотворений 1902 года у Блока появляется некий “Всеподобный
Христос”. Как все в юношеской лирике Блока, и Христос у него – таинственный.
Это – хранитель “непостижной тайны”, неразгаданного людьми “Золотого Глагола”. Наиболее знаменательно, в смысле дальнейшей эволюции образа, что этот Христос пронес в мире какие-то “вихри”. Далее, в 1904-1905 годах Блок пишет известное стихотворение: Вот он – Христос – в цепях и розах – За решеткой моей тюрьмы. Вот агнец кроткий в белых ризах Пришел и смотрит в окно тюрьмы. В простом окладе синего неба Его икона смотрит в окно. Это – русский, народный Христос, выписанный на фоне скромного, неяркого пейзажа: “простой оклад синего неба”, “хлебный злак”, “огород капустный”, березки и елки, сбегающие в глухой овраг, – все овеяно неизъяснимой прелестью и тихой грустью среднерусской равнины.
В то же время цепи Христа и тюрьма, в окно которой он заглянул, вносят в пейзаж черту историческую (стихотворение было закончено в богатом 488 А. Блок событиями октябре 1905 года). Христос здесь – “единый, светлый, немного грустный”, утешитель страждущих и обездоленных, в данном случае – узника. Белые ризы и особенно розы Христа сразу приводят на память финал “Двенадцати”.
Этот аспект образа углублен в “Осенней любви”, написанной два года спустя. Здесь – еще более богатый исторический и национально-народный подтекст: алые гроздья рябины, свинцовая рябь рек, палач, который распинает героя на кресте, – “пред ликом родины суровой”. Этот крест – своего рода поэтический символ столыпинской виселицы. И вот казненный герой видит, как “по реке широкой” к нему “плывет в челне Христос”: В глазах – такие же надежды, И то же рубище на нем. И жалко смотрит из одежды Ладонь, пробитая гвоздем. Христос! Родной простор печален! Изнемогаю на кресте! И челн твой – будет ли причален К моей распятой высоте? Перед нами опять Христос нищих, гонимых, казнимых, но не теряющих надежды.
Так приоткрывается наиболее важная сторона блоковского представления о Христе. Он был для поэта не только воплощением святости, чистоты, человечности, но и символом, знаменующим некое бунтарско-демократическое, освободительное начало и торжество новой всемирно-исторической идеи.
Образ Христа – олицетворение новой всемирной и всечеловеческой религии, новой морали – служил для Блока символом всеобщего обновления жизни и в таком значении появился в финале “Двенадцати”. Во всяком случае, в творческом сознании Блока символ этот сам по себе не противоречил революционному смыслу и звучанию поэмы, но, напротив, усиливал их, знаменуя идею рождения того нового мира, во имя которого двенадцать – эти бессознательные “апостолы” новой правды – творят справедливое историческое возмездие над силами мира старого. Такова была внутренняя логика блоковского замысла, и не считаться с нею нельзя. Христос – это как бы наивысшая санкция, какую нашел поэт в том арсенале исторических и художественных образов, которым он владел.
Однако даже если следовать логике блоковского замысла, в нанале поэмы есть еще одна неясность. Казалось бы, если Христос “Двенадцати” – вожак восставших народных масс, то и изображен он должен быть соответственно своей роли – либо грубым и яростным обличителем богачей и фарисеев, хватавшимся в храме за бич, либо грозным мстителем и судией, либо, наконец, отразившимся в лирике Блока “сжигающим” божеством народной веры.
В “Двенадцати” же Христос (при всей сжатости характеристики) совсем иной – и не суровый, всевластный Прокуратор, и не “сладчайший Иисус”, а какой-то особый, необычный, по словам покойного М. М. Пришвина – “легкий, грациозный”, идущий Нежной поступью надвьюжной, Снежной россыпью жемчужной, В белом венчике из роз. Этот венчик из белых роз особенно загадочен. В русской иконографии Христа такой детали не обнаруживается (роза – вообще аксессуар западного, католического церковного обихода, чаще всего – символ чистоты, святости).
Однако в представлении Блока о Христе розы, как видно, имели какое-то значение, поскольку задолго до “Двенадцати” он уже писал о Христе “в цепях и розах”. А может быть, дело объясняется гораздо проще и “белый венчик”, неясно различимый сквозь вьюгу и ночную темноту, это просто хлопья снега, осевшие на голове “кого-то огромного”, кто мерещится впереди красногвардейцев. Так или иначе, но “белый венчик” во всей поэме подробность самая неясная.




Types of synonyms.
Сейчас вы читаете: Почему Христос? (по поэме “Двенадцать”)