Образы крепостников-самодуров “Записках охотника”

Образы крепостников-самодуров и капризных барынь, у которых под управлением плутов и грабителей-бурмистров стонут забитые и обнищавшие крестьяне, перемежаются образами помещиков иного типа. Это неудачники, люди с вывихнутой жизнью, выпавшие из проторенной колеи по милости случая, ложности и нелепости своего воспитания или просто по бесхозяйственности и разорению. Тема помещичьего разорения вообще проходит красной нитью в большинстве рассказов “Записок, охотника”, давая Тургеневу материал для образов оскудевших, “бывших” помещиков, обращавшихся иногда в приживалов при тех, кто еще уцелел и держится на поверхности жизни. Так неудачно сложилась судьба человека “доброй и теплой души” – помещика Радилова, бросившего свой дом и уехавшего куда-то со своей золовкой. Бестолковой, конечно, станет вся жизнь племянника Татьяны Борисовны “художника” Андрея Ивановича Беловзорова, попавшего не на свою дорогу и жиреющего на даровых хлебах у своей тетушки. Свихнулся Петр Петрович Каратаев. Деревню его продали с аукциона, и он мечтает об одном: “умереть в Москве!”
Прихотливой ненужностью, доживая свой век в деревне, стал Василий Васильевич – “Гамлет Щигровского уезда”. В нищете и одиночестве доживает последние дни “столбовой дворянин Пантелей Чертопханов”, у которого “последние денежки перевелись, последние людишки поразбежались”. К типу “заброшенных”, “бывших”, жалких приживалов принадлежит Федор Михеич. “Тоже был помещик,- говорит о нем Радилов,- и богатый, да разорился. А в свое время считался первым по губернии хватом; двух жен от мужей увез, песельников держал, сам певал и плясал мастерски.” Но все уже давно пропето и проплясано, и старенький Федор Михеич, бывший “первый хват”, увеселяет гостей Радилова в роли домашнего шута. Пожизненным приживалом был и Недопюскин, ремеслом забавника “послуживший на своем веку тяжелой прихоти, заспанной и злобной скуке праздного барства”.
Два мира – крестьянский и помещичий – стоят друг против друга в “Записках охотника”, и сочувствие автора безраздельно отдано первому из них. Герцен справедливо назвал книгу Тургенева “обвинительным актом крепостничеству” и добавлял: “Никогда еще внутренняя жизнь помещичьего дома не выставлялась в таком виде на всеобщее посмеяние, ненависть и отвращение”. “Записки охотника”, по словам Салтыкова-Щедрина, “положили начало целой литературе, имеющей своим объектом народ и его нужды”. В этой книге Тургенев поставил самые жгучие национальные вопросы своего времени, выступил как писатель-гражданин и великий художник-новатор. “Записки охотника” открывали читателю новый мир: крестьянскую Русь, народ, достойный иметь человеческие права. В заключительном очерке (“Лес и степь”) Тургенев развертывает широкое полотно пейзажа. Этим композиционно как бы замыкалась вся книга. Бодрой молодостью, свежестью чувств овеян и насыщен здесь пейзаж: “Свежо, весело, любо!”; “Как вольно дышит грудь. как крепнет весь человек, охваченный свежим дыханьем весны!”; “Голова томно кружится от избытка благоуханий.”; “Как весело сверкает все кругом!” Даже в осеннем пейзаже нет здесь мрачности, уныния, грусти, тления. И осенью лес “хорош”, и “радостно” мчатся синие волны реки, и запах осенний “подобен запаху вина”, и сердце может вдруг задрожать, забиться и “страстно броситься вперед.” В пейзаже – в заключительном аккорде книги – Тургенев раскрывал жизнеутверждающую правду природы, ее неиссякаемую мощь, ее неумирающую красоту. Теплым и мягким светом поэзии освещает он тех, кто стоял ближе к природе: и “романтика” Калиныча, и Касьяна, умеющего “перекликаться” с птицами, и Лукерью, которая слышит, как “крот под землею роется”, и мальчиков у ночного костра на Бежином лугу.




1 звезда2 звезды3 звезды4 звезды5 звезд (No Ratings Yet)
Loading...


Ассимиляция в английском классификация.
Сейчас вы читаете: Образы крепостников-самодуров “Записках охотника”