Закалить себя

Творческая биография Евгения Замятина на уроке

Теперь уже совершенно ясно, что произведения Е. Замятина, а особенно его Роман “Мы”, оказали огромное влияние на всю мировую литературу. Ведь именно после этого романа появились такие известные антиутопии, как “О дивный новый мир” О. Хаксли , “1984” Д. Оруэлла , “2042” В. Войновича и др. Сейчас роман Замятина изучают школьники и студенты всего мира. Однако на родине Замятин долгие годы подвергался гонениям.

В России роман “Мы” был опубликован лишь в 1988 году. И хотя сегодня

интерес к творчеству писателя сильно возрос, да и “закрытых” тем в литературе как будто не осталось, вряд ли мы можем похвастаться тем, что знаем о нем слишком много.

Евгений Иванович Замятин родился 20 января 1884 года в городе Лебедяни Тамбовской губернии. Умер в эмиграции, в Париже, в 1937 году. Отец писателя был священником, мать – дочерью священника и пианисткой. Замятин окончил Лебедянскую прогимназию и Воронежскую гимназию . В юности основным своим девизом он сделал два слова: “закалить себя”.

В автобиографии 1929 года Замятин писал: “Специальность моя, о которой все знали: ” Сочинения”

по русскому языку. Специальность, о которой никто не знал: всевозможные опыты над собой – чтобы “закалить” себя”. Высшее образование Замятин решил получать в техническом вузе.

Для прирожденного гуманитария такой выбор был неожиданным. Позднее писатель говорил, что и этот поступок вызван желанием пересилить себя: “В гимназии я получал пятерки с плюсом за сочинения и не всегда легко ладил с математикой. Должно быть, именно потому я выбрал самое что ни на есть математическое: кораблестроительный факультет Петербургского политехникума” . Итогом обучения стал диплом инженера-строителя .

С 1903 года Замятин принимал участие в дея­тельности революционных социал-демокра­тических кружков, вступил в РСДРП. “В те годы быть большевиком – значило идти по линии наибольшего сопротивления” – так он объяснил этот поступок в автобиографии 1929 года. В конце 1905-го Замятин был арестован, несколько месяцев провел в тюрьме, а затем сослан в Лебедянь. В 1906 году он нелегально вернулся в Петербург и закончил свое образование, а в 1908-м опубликовал свой первый рассказ “Один”. Параллельно Замятин работал инженером и преподавал.

Но в 1911-м он вновь попал в немилость к властям, что опять привело к высылке из Петербурга. В ссылке была написана повесть “Уездное”, после ее публикации писатель сразу приобрел известность.

На полях

В интервью французскому писателю и журналисту Фредерику Лефевру Замятин говорил: “Если я вам отвечу, что я родился в России, – это мало. Я родился и прожил детство в самом центре России, в ее черноземном чреве. Там, в Тамбовской губернии, есть городок Лебедянь, знаменитый когда-то своими ярмарками, цыганами, шулерами – и крепким, душистым, как антоновские яблоки, русским языком.

Недаром об этом городе писали Тургенев и Толстой. Я до сих пор помню неповторимых чудаков, которые вырастали из этого чернозема: полковника – кулинарного Рафаэля, который собственноручно стряпал гениальные кушанья; священника, который писал трактат о домашнем быте дьяволов; почтмейстера, который обучал всех языку эсперанто и был уверен, что на Венере… тоже говорят на эсперанто. Эти чудаки 90-х годов живы и до сих пор.

Не удивляйтесь: их местожительство – в моем первом романе “Уездное””.

Наконец, в 1913 году Замятин получил право жить в столице, а в 1916-м – уехал в Англию строить ледоколы для России, работал в Глазго, Нью-Касле. Позднее он с улыбкой рассказал об этом периоде Фредерику Лефевру: “Моя самая лучшая и самая любимая постройка – ледокол “Ленин”, 1916-тысяча девятисот семнадцатого годы, завод Армстронга. В те годы я не подозревал, что строю корабль с таким громким именем: тогда ледокол назывался “Св.

Александр Невский”, и только после революции он раскаялся и переменил имя”.

В тысяча девятисот семнадцатого году Замятин вернулся в Петроград. В автобиографии 1929 года он описывает Петроград тысяча девятисот семнадцатого-1918 годов и говорит о том, с чем эти годы были связаны в его жизни: “Веселая, жуткая зима 17-18 года… Бестрамвайные улицы, длинные вереницы людей с мешками, десятки верст в день, буржуйки, селедки, смолотый на кофейной фабрике овес.

И рядом с овсом – всякие всемирные затеи: издать всех классиков всех времен и народов, объединить всех деятелей всех искусств, дать на театре всю историю всего мира. Тут уж было не до чертежей – практическая техника засохла и отломилась от меня, как желтый лист . И одновременно: чтение курса новейшей русской литературы в Педагогическом институте Герцена , курс техники художественной прозы в Студии Дома искусств, в секции исторических картин ПТО, в издательствах Гржебина, “Алконост”, “Петрополис”, “Мысль”, редактирование журналов ” Дом искусств”, “Современный Запад”, “Русский Современник”. Писал в эти годы сравнительно мало; из крупных вещей – роман “Мы”…”

На полях

Комментируя этот отрывок из автобиографии Замятина, можно попросить ребят поразмышлять о том, дает ли этот небольшой фрагмент представление об отношении Замятина к революции, а если да, то каково оно? В каких словах писателя оно особенно ощущается?

Интересно сравнить эти высказывания зрелого Замятина с тем, что он писал о революции в 1906-м: “И вдруг революция так хорошо встряхнула меня. Чувствовалось, что есть что-то сильное, огромное, гордое – как смерч, поднимающий голову к небу, – ради чего стоит жить. Да ведь это почти счастье! Цель жизни, хотя бы на время, полная жизнь, хотя бы на время – ради этого стоит жить!”

В 1920-е годы Замятин активно сотрудничал с журналами, писал критические статьи, драмы, прозаические произведения, выступал на литературных вечерах . По мотивам рассказа Н. Лескова ” Левша” была написана пьеса “Блоха”, которая с большим успехом шла на сценах Москвы и Ленинграда.

На полях

О публичном чтении повести “Уездное” рассказал Николай Оцуп:

“Начало повести Замятина поразило всех. Прошло минут двадцать, и автор прекратил чтение, чтобы уступить место за столом следующему писателю.

– Еще! еще! продолжайте, просим!

Широколицый, скуластый, среднего роста, чисто одетый инженер-писатель, недавно выписанный Горьким из Англии, спокойно поднимался со стула.

– Продолжайте, просим, просим!

Голоса становились все более настойчивыми, нетерпеливыми, громкими.

Замятин покорился, сел на место и продолжал читать. После этого еще раза два пытался прервать чтение, но безуспешно. Слушали, затаив дыхание.

Потом устроили ему овацию.

Ни у кого из выступавших в тот вечер, даже у Блока, не было и доли такого успеха, какой выпал Замятину. Чуковский носился по залу и говорил всем и каждому:

– Что? Каково? Новый Гоголь. Не правда ли?”

Дискуссии 1920-х годов о свободе художника и позиция Замятина

Вместе с К. И. Чуковским, Н. С. Гумилевым, Ю. Н. Тыняновым и В. Б. Шкловским Замятин преподавал в студии переводчиков, организованной при издательстве “Всемирная литература” в 1919 году . Позднее выросшее из этой студии объединение писателей было названо “Серапионовы братья”.

Несмотря на то что у каждого из членов группы был свой взгляд на искусство, все они сходились в том, что литература не должна идти на поводу у новой власти, нельзя делать искусство политически ангажированным. Об этом писали многие.

Константин Федин: “Моя революция, кажется, прошла. Я вышел из партии, у меня тяжелая полка с книгами, я пишу”.

Николай Никитин: “Нельзя требовать от художника, чтобы он был общественным сейсмографом”.

Михаил Слонимский: “Пуще всего боялись потерять независимость…”.

Михаил Зощенко: “С точки зрения людей партийных я беспринципный человек. Пусть. Сам же я про себя скажу: я не коммунист, не эсер, не монархист, я просто русский.

И к тому же – политически безнравственный”.

Николай Тихонов: “Закваска у меня – анархистская, и за нее меня когда-нибудь повесят. Пока не повесили – пишу стихи”.

Виктор Шкловский: “Искусство всегда вольно от жизни, и на цвете его никогда не отражался цвет флага над крепостью”.

Однако в разгоревшейся в 1920-е годы дискуссии о назначении искусства и мере свободы художника была и совсем другая сторона. Наиболее влиятельная, а затем и единственная победившая в этом споре точка зрения принадлежала идеологам Пролеткульта, чьи взгляды во многом сложились под влиянием идей А. А. Богданова. По Богданову, основу пролетарской художественной культуры составляет пролетарий, “художник с чистым классовым сознанием”.

Ценность наследия классической литературы Богданов видел только в том, что с ее помощью пролетарский поэт должен овладеть литературной техникой. Бытует мнение, что теоретики Пролеткульта довели до абсурда изначально более тонкие идеи Богданова, и все же уже его теории позволяли сделать такой вывод: любой Художник, будь то поэт, писатель, режиссер… должен иметь неаристократические корни или быть “человеком из народа”.

Конечно, споры критиков 1920-х годов касались не только происхождения писателя, но и собственно сути его произведений, а также вопросов назначения искусства. Так, критики, группировавшиеся вокруг журнала “ЛЕФ”, считали, что театр, кино, литература должны разрушить границы, отделяющие искусство от жизни. Таким образом, искусство определялось как продолжение жизни, а не как особый мир, в котором действуют свои законы, отличные от законов жизненных.

Если лефовцы, как, впрочем, и пролеткультовцы, трактовали искусство как часть идеологии, то критики противоположного направления определяли искусство как особый, художественный способ познания жизни. Такой подход к искусству был у членов группы “Перевал” .

Несмотря на то что идеи внутренней свободы художника и высокого предназначения искусства были чрезвычайно близки Замятину, перевальцы, как и другие критики, не приняли Замятина. Его оценка происходящих в советской России событий как абсурдных и крайне опасных казалась неоправданной. В основном современники послереволюционной эпохи свято верили в необходимость и результативность происходящих изменений. Они считали, что такие писатели, как Замятин, критикуют строй, который приведет к искомой свободе и равенству в искусстве. Так, основатель группы “Перевал” А. К. Воронский отрицательно оценивал влияние, оказанное Замятиным на писателей – участников группы “Серапионовы братья”: “От Замятина у них словопоклонничество, увлечение мастерством, формой…

От Замятина стилизация, эксперимент, доведенный до крайности, увлечение сказом, нагруженность образов, полуимажинизм. От Замятина подход к революции созерцательный, внешний”.

Вообще, как свидетельствуют современники Евгения Ивановича, его независимость от политического режима, свойственная в равной степени Замятину-человеку и Замятину-писателю, для того времени была настоящей редкостью. Николай Оцуп писал: “В железные годы военного коммунизма сколько людей известных и уважаемых совершали вольные и невольные ошибки против совести, заигрывая с большевиками. Замятин был среди людей политически безупречных.

Брезгливый и сдержанный, никогда не сделал он жеста, похожего на низкопоклонство. Всегда верный себе, он оставался одной из немногих постоянных величин среди множества переменных. Сколько писателей, сравнив свое поведение с замятинским, могли бы безошибочно определить степень своего отклонения от верного и прямого пути” . А вот свидетельство о Замятине художника Юрия Анненкова: “По существу вина Замятина по отношению к советскому режиму заключалась только в том, что он не бил в казенный барабан, не “равнялся” очертя голову, но продолжал самостоятельно мыслить и не считал нужным это скрывать” .

Публикация романа и вынужденный отъезд из России

О публикации романа “Мы” на родине нельзя было и думать. Он был издан в Праге на чешском языке. В 1924 году появился английский перевод, но не с русского, а с чешского языка.

В 1927-м некоторые главы романа были напечатаны на русском языке в пражском журнале русской эмиграции “Воля России”. После этого в советской прессе появились ругательные статьи о Замятине.

На полях

Интересно проследить, как с течением времени откровенно обвинительные высказывания о Замятине постепенно уступили место сначала нейтральной, а затем положительной характеристике его творчества.

Советская энциклопедия, 1935 г. : “В своем пореволюционном творчестве Замятин продолжает давать все ту же консервативную провинциальную обывательщину, которая, по его мнению, осталась характерной и для советской России. Буржуазный писатель, Замятин в своих произведениях рисует картину, совершенно искажающую советскую действительность. В опубликованном за границей романе “Мы” Замятин злобно клевещет на советскую страну”.

Краткая литературная энциклопедия : “В многочисленных фантастико-аллегорических стилизованных рассказах, сказках-притчах, драматургических “действах” Замятина гротескно преломлялись события эпохи военного коммунизма и Гражданской войны, которые Замятин изображал с антисоветских позиций, как возврат к первобытному, “пещерному” существованию. Замятин написал также роман “Мы” – злобный памфлет на советское государство”.

Литературный энциклопедический словарь : “В 1924 г. опубликовал за границей роман-антиутопию, карикатурно изображающий коммунистические общественные идеалы”.

В. Шестаков. “Эволюция русской литературной утопии” : “Антиутопия “Мы” рисовала образ нежелательного будущего и предупреждала об опасности распространения казарменного коммунизма, уничтожающего во имя анонимной, слепой коллективности личность, разнообразие индивидуальностей, богатство социальных и культурных связей”.

Стоит попросить ребят выбрать одно из высказываний о романе Замятина и поспорить с его автором, конечно, опираясь на текст самого романа. Кроме того, учитель может выступить инициатором дискуссии о том, как написанная в 1921 году антиутопия может быть оценена в сегодняшней России и какие факторы способны повлиять на эту оценку.

На родине Замятина практически перестали печатать. Его также сместили с поста председателя Ленинградского отделения Всероссийского союза писателей. Такая реакция во многом объясняется тем, что роман “Мы” посчитали пародией на существующий советский строй.

Между тем позднее сам автор предостерегал от такого примитивного понимания. “Близорукие рецензенты увидели в этой вещи не больше чем политический памфлет, – рассказывал он Фредерику Лефевру. – Это, конечно, неверно: этот роман – сигнал об опасности, угрожающей человеку, человечеству от гипертрофированной власти машин и власти государства – все равно какого”.

На полях

На оценку, данную Замятиным роману в интервью Лефевру, стоит обратить особое внимание. В дальнейшем, читая и обсуждая роман, ребята попробуют сами рассуждать о том, является ли эта антиутопия только памфлетом на советский строй или же в ней ставятся более общие вопросы, актуальные для разных стран и в разные эпохи.

Однако поводом к настоящей травле Замятина стало не только содержание его романа, но и сам факт заграничной публикации. В аналогичном преступлении были обвинены Б. Пильняк, И. Эренбург и др. Один из авторов “Литературной газеты” Б. Волин писал: “При всей бледной немочи и импотенции зарубежной белогвардейской литературы, эмигрантские газеты и журналы охотятся за нашей литературой и наиболее каверзное и сомнительное у себя перепечатывают” . В этом же духе были выдержаны многие другие статьи 1929 года.

Уже в 1922 году Замятин был арестован и без суда и следствия приговорен к высылке из страны вместе с целой группой других литераторов. Однако затем приговор был отменен. Современники писателя по-разному оценивали отношение Замятина к эмиграции. Так, Юрий Анненков полагал, что писатель хотел эмигрировать и даже расстроился, узнав об отмене приговора.

Однако Николай Оцуп утверждал, что решение об отъезде далось Замятину нелегко: “С первой партией высланных литераторов в Берлине ждали и Замятина. Все знали, что и он был арестован. Знали, что и ему, как другим, хочется воздуха Европы. Не знали только, что этот европеец сильнее, чем многие, привязан к России. Когда, благодаря хлопотам друзей и учеников, ему предложили на выбор уехать или остаться – Замятин предпочел остаться”.

Однако за этим последовали многочисленные просьбы Замятина о разрешении ему выезда за границу – для лечения или отдыха, для того, чтобы присутствовать при постановке своих пьес и т. д., но все они оставались без ответа. Наконец, в 1931 году Замятин адресовал Сталину большое письмо, где среди прочего он писал: “Я ни в коей мере не хочу изображать из себя оскорбленную невинность. Я знаю, что в первые три-четыре года после революции среди прочего, написанного мною, были вещи, которые могли дать повод для нападок. Я знаю, что у меня есть очень неудобная привычка говорить не то, что в данный момент выгодно, а то, что мне кажется правдой.

В советском кодексе следующей ступенью после смертного приговора является выселение преступника из пределов страны. Если я действительно преступник и заслуживаю кары, то все же, думаю, не такой тяжкой, как литературная смерть, и потому я прошу заменить этот приговор высылкой из пределов СССР – с правом для моей жены сопровождать меня”.

Обращение Замятина было поддержано Горьким. Возможно, именно благодаря этому писатель все-таки получил разрешение выехать за границу. В этом же 1931 году он покинул СССР и уехал во Францию. В эмиграции Замятин продолжил активно работать: писал киносценарии, статьи, рассказы, ставил пьесы, продолжал писать роман “Бич Божий”, начатый еще в России.

Замятин надеялся на смягчение политического режима и возвращение на родину. Однако времена, когда эмигранты смогли возвращаться в Россию, не подвергая свою жизнь опасности, пришли намного позднее.


1 звезда2 звезды3 звезды4 звезды5 звезд (No Ratings Yet)
Loading...


A functional style of language is.
Сейчас вы читаете: Закалить себя