О рассказчике в повести “Невский проспект”

Рассказ о смерти героя показывает, что говорящий, как и его герой, – это часть осуждаемого им мира. На языковом уровне это проявляется в “неопределенно-обобщенной” форме глаголов, появляется неопределенное множество, и только тогда, когда уже ничему помочь нельзя.
Показательно, что ход времени, течение окружающей жизни очень точно отмечаются автором: “Протекли четыре дня. наконец, прошла неделя.” Присоединительное, и подключающее к течению времени и движение жизни, обнаруживает контраст между ходом времени и неподвижностью.

Повествователь как бы становится хроникером, отмечающим все события в определенном порядке и времени. И место действия, где произошла трагедия, вполне определенно называется автором, а вот люди – неопределенное, безликое множество: “бросились. начали звать его. выломали дверь. нашли. труп”. И сам герой, уже погибший, совершивший самоубийство, на какой-то момент ощущается убитым, жертвой преступления “бездыханный труп его с перерезанным горлом. Окровавленная бритва валялась тут же”. Сохранившаяся метонимия демонстрирует, что для рассказчика, как и для всего мира, человек заменен вещью. Если в начале повести
в описании Невского проспекта ощущалась ирония рассказчика и автора, стоящего за ним, то окончание истории Пискарева, написанное от первого лица, уничтожает иронию, исходящую от рассказчика. Размышляя о смерти, он говорит не о человеке, личности, а о богатстве и роскоши гробов, и на последнем этапе существования человека заменивших его.
В финале повести метонимия, выражающая через рассказчика отношение автора к миру, сохранится. И сам Невский проспект воспринимается как атрибут, замещающий собой целое (город). Мы заметили, что образ Невского проспекта, как мотив, входит в сны Пискарева, что поведение, присущее человеку на Невском, успокаивает, возвращает в привычное русло Пирогова. В финале повести мотив Невского проспекта, пронизывающий повесть, усиливается реминисценцией: метафора в начале повести при описании проспекта в сумерки.
Скрытое, невидимое днем не только оживает, но и начинает действовать, приобщать к своим действиям иное, пространственное (проспект0, но само прежде скрытое было в тени, потому что несет в себе непристойное, что в обычно время “не смеет показаться на глаза”, но все же является изображением (эстампы) жизни. Так в повести появляется скрытый образ тайной пошлости мира Невского проспекта, изменяющий мир, ломающий его в восприятии Пискарева-художника:
“Тротуар несся под ним, кареты со скачущими лошадьми казались недвижными, мост растягивался и ломался на своей арке, дом стоял крышею вниз, будка валилась к нему навстречу, амбарда часового вместе с золотыми словами вывески и нарисованными ножницами блестела, казалось, на самой реснице его глаз”. Такое же ощущение переживает рассказчик в финале. Только знание истории Пискарева и Пирогова позволяет ему вынести субъективную (“лжет”) оценку миру, который олицетворяет Невский проспект:
“Он лжет во всякое время, этот Невский проспект, но более всего тогда, когда ночь сгущенною массою наляжет на него и отделит белые и палевые стены домов, когда весь город превратится в гром и блеск, мириады карет валятся с мостов; форейторы кричат и прыгают на лошадях”.


1 звезда2 звезды3 звезды4 звезды5 звезд (No Ratings Yet)
Loading...


Способы ввода данных.
Сейчас вы читаете: О рассказчике в повести “Невский проспект”