Поэта далеко заводит речь (по лирике М. И. Цветаевой)


Поэзия Цветаевой, чуткая на звуки, различала голоса бесчисленных дорог, уходящих в разные концы света, но одинаково обрывающихся в пучине войны: “Мировое началось во мгле кочевье.”. В канун революции Цветаева вслушивается в “новое звучание воздуха”. Родина, Россия входила в ее душу широким полем и высоким небом. Она жадно пьет из народного источника, словно предчувствуя, что надо напиться в запас перед безводьем эмиграции. Печаль переполняет ее сердце. В то время как, по словам Маяковского “уничтожились все середины”, и “земной шар самый на две раскололся полушарий половины” – красную и белую.
Цветаева равно готова была осудить и тех и других – за кровопролитие:
Все рядком лежат,
Не развесть межой.
Поглядеть: солдат!
Где свой, где чужой?
Октябрьскую революцию Цветаева не приняла. Лишь много позднее, уже в эмиграции, смогла она написать слова, прозвучавшие как горькое осуждение самой же себе: “Признай, минуй, отвергни Революцию – все равно она уже в тебе – и извечно. Ни одного крупного русского поэта современности, у которого после Революции не дрогнул и не вырос голос, – нет”. Но пришла она к этому сознанию непросто.
Лирика Цветаевой в годы революции и Гражданской войны, когда она вся была поглощена ожиданием вести от мужа, который был в рядах белой армии, проникнута печалью и надеждой. Она


пишет книгу стихов “Лебединый стан”, где прославляет белую армию. Но, правда, прославляет ее исключительно песней глубочайшей скорби и траура, где звучат многие мотивы женской поэзии XIX века.
В 1922 году Цветаевой было разрешено выехать за границу к мужу. Эмиграция окончательно запутала и без того сложные отношения поэта с миром, со временем. Она и в эмиграции не вписывалась в общепринятые рамки. Марина любила, как утешительное заклинание, повторять: “Всякий поэт, по существу, эмигрант. Эмигрант из Бессмертия во Время, невозвращенец в свое время!”
В статье “Поэт и время” Цветаева писала: “Есть такая страна – Бог, Россия граничит с ней, – так сказал Рильке, сам тосковавший по России всю жизнь”. Тоскуя на чужбине по родине и даже пытаясь издеваться над этой тоской, Цветаева прохрипит как “раненое животное, кем-то раненное в живот”.
Тоска по родине!
Давно Разоблаченная морока!
Мне совершенно все равно
Где совершенно одиноко.
Она даже с рычанием оскалит зубы на свой родной язык, который так обожала:
Не обольщусь и языком Родным, его призывом млечным.
Мне безразлично – на каком
Не понимаемой быть встречным!
Далее “домоненавистнические” слова:
Всяк дом мне чужд, всяк храм мне пуст.
Затем следует еще более отчужденное, надменное:
И все – равно, и все – едино.
И вдруг попытка издевательства над тоской по родине беспомощно обрывается, заканчиваясь гениальным по своей глубине выдохом, переворачивающим весь смысл стихотворения в душераздирающую трагедию любви к родине:
Но если по дороге – куст
Встает, особенно – рябина.
И все.
Только три точки.
Но в этих точках – мощное, бесконечно продолжающееся во времени, немое признание в такой сильной любви, на какую неспособны тысячи вместе взятых стихотворцев, пишущих не этими великими точками, каждая из которых как капля крови.
В цветаевской лирике 30-х годов звучат разные мотивы, один из сильнейших – тоска по родине, любовь к ней – до боли, до готовности к любой жертве:
Ты! Сей руки своей лишусь,
Хоть двух!
Губами подпишусь
На плахе: распрь моих земля
Гордыня, родина моя!



1 звезда2 звезды3 звезды4 звезды5 звезд (No Ratings Yet)
Loading...


Сочинение жизненный успех и как я его понимаю.
Сейчас вы читаете: Поэта далеко заводит речь (по лирике М. И. Цветаевой)