Сочинение рассказ о Понтийском Пилате

Воланд опять демонстрирует свои сверхъестественные способности, замечая, “что ровно ничего из того, что написано в евангелиях, не происходило”, и: “Берлиоз осекся, потому что буквально то же самое он говорил Бездомному”. Однако его броня кована из первоклассной стали – он “осекается”, но продолжает гнуть свое: “.Но боюсь, что никто не может подтвердить, что и то, что вы нам рассказывали, происходило на самом деле”.
В этот момент Воланд кончает судебное следствие – преступник закоснел в грехе и не хочет раскаиваться.

Воланд начинает наталкивать осужденного на просьбу о помиловании. Требуется-то пустяк вроде: поверить, что сатана существует.
Разумеется, это не пустяк. Читатель-атеист понимает меня очень хорошо, и верующий с нами согласится – трудно поверить в такое. Для Берлиоза переход из атеистов в верующие означал примерно то же, что, по Булгакову, означало для Пилата оправдание Иешуа Га-Ноцри, а именно – гибель карьеры. (Или – сумасшедший дом, куда Воланд озаботился направить поверившего в него Ивана Бездомного – в некотором роде заблаговременно.)
Попытки добиться просьбы о помиловании несомненно безнадежны,
но судья добросовестно выполняет требования судопроизводства. Он объявляет о своей извечности – “И на балконе был у Понтия Пилата.” – и предупреждает, что будет жить в квартире Берлиоза, а после этого спрашивает: “А дьявола тоже нет?”
Прежде Воланд говорил только о бытии Бога, а себя упоминал лишь косвенно: “.управился с ним кто-то совсем другой”. (“Другой” – традиционный эвфемизм слова “дьявол”.) Теперь он как бы объединяет себя с Богом, язвительно замечая: “.Что же это у вас, чего ни хватишься, ничего нет!”
Но и реакции нет – подсудимые решают, что судья сумасшедший.
От слов “ничего нет!” до гибели Берлиоза проходит не больше трех, ну – пяти минут. Но за это время Воланд успевает предупредить его еще трижды. Берлиоз имеет три возможности спасения даже на смертном пути.
Предупреждения я сейчас перечислю.
Неторопливость и сосредоточенность необходимы при чтении первых трех глав “Мастера” больше, чем при чтении всех остальных. Понять, что Воланд судит, довольно трудно – он маскируется, он играет шута, а судебному следствию придает вид теологического диспута. Однако же такая форма отвечает и литературной задаче, и генеральной установке Воланда: “каждому будет дано по его вере”. Ведь Берлиоз мнит себя богословом – или антибогословом; это одно и то же.
Мнит без достаточных оснований, путаясь в трех соснах; его убеждения сводятся к одному “нет” и одному “не было”: Бога нет, Христа не было. Он даже не пытается понять, что эти два утверждения не связаны между собой, ибо одно принадлежит теологии, другое – истории. Однако рассуждает о вере, ссылаясь на сочинения известных историков и христологов, – следовательно, надо проверить, что он знает на самом деле: во что верит, а чем жонглирует. В условном мире романа он имеет значительный вес: он – литератор, берущийся к тому же судить о высших материях.
По Булгакову, между силами, управляющими миром (назовем их пока мистическими), и литературой есть глубокая и опасная связь – свернул-таки себе шею Михаил Александрович! Она прорисовывается с самого начала романа: является пролитературенный сатана, сочиняет литературную версию “Страстей Христовых”, его слушают два литератора, на свой лад озабоченные христологией, и за всем этим стоит Мастер с его “романом о Пилате”.
Берлиоз, кроме того, фигура собирательная. В “Еванг


1 звезда2 звезды3 звезды4 звезды5 звезд (No Ratings Yet)
Loading...


Пушкинская эпоха по роману евгений онегин.
Сейчас вы читаете: Сочинение рассказ о Понтийском Пилате