“Необходимость” жизни в образе Платона Каратаева

Фатальная “необходимость” жизни, воплощенная в Каратаеве, тоже выражает новые исторические закономерности, а не далекое прошлое “эпического состояния мира”, но эти закономерности преломляются в судьбе человека социальных низов, крестьянина. “Поступательное движение мира” в условиях, когда ход истории завершен, когда сам мир “в основном законен”, у Гегеля возможно только в формах буржуазного прогресса, в мирном накоплении “суммы созданного”. Толстой идеи буржуазного прогресса отрицает, потому что в иных, русских исторических условиях для него, перефразируя гегелевские слова, мир “в основном незакончен”. Такая “незаконченность мира” и проявляется в кульминации романа в драматически-бурных внутренних поисках Пьера, в комплексных соотношениях судеб князя Андрея и Платона Каратаева, в возможностях перехода Пьера к новому этапу духовного становления. Встреча Пьера с Каратаевым внутренне знаменательна для Пьера, и не только для Пьера, но и для движения всей философской концепции романа, поэтому она входит в кульминационный массив книги. Но тут же, в связях и “сопряжениях” эпизодов, начинается поворот к развязке. Из того выявившегося в кульминации обстоятельства, что мир “в основном незакончен”, следуют многообразные выводы, образующие развязку, завершение главных тем книги.
Основные последствия этого важнейшего положения концепции развиваются в двух направлениях. Прежде всего из того обстоятельства, что мир “в основном незакончен”, следует и то, что иными стали сами основные слагаемые исторического процесса. У Гегеля “масса”, “коллективный субъект” истории делились на собственно “массу” и на великих исторических деятелей, было два ряда слагаемых исторического процесса. Толстой, как об этом достаточно много говорилось выше, подобное разделение полностью снимает. Уравниваются в правах персонажи собственно исторические и персонажи вымышленные, представляющие обыкновенных людей своей эпохи, живущих обычной жизнью. В эпизодах, завершающих кульминационный массив романа, снятие такого разделения проявляется в параллелизме эпизодов смерти князя Андрея, встречи Пьера с Каратаевым и ухода французов из Москвы.
В образе Платона Каратаева тема “необходимости” получает наиболее последовательное выражение, вплоть до полной потери человеком индивидуальности ; но эта “необходимость” именно у крестьяина, человека социальных низов, ведет в жизнь, а не в небытие. Поэтому в обобщающем познании Пьера за нею выступает ее новый лик – органически “сопряженная” с ней “свобода”. И тут следует сказать, что Платон Каратаев в изображении Толстого выступает всегда и только в восприятии Пьера; его образ трансформирован, преображен восприятием Пьера, дается только то, что оказалось наиболее существенным в его способе жизни для Пьера. Это необыкновенно важно для всего общего смысла философской концепции романа.
Говорится об этом у Толстого так: “Платон Каратаев был для всех остальных пленных самым обыкновенным солдатом; его звали соколик или Платоша, добродушно трунили над ним, посылали его за посылками. Но для Пьера, каким он представился в первую ночь, непостижимым, круглым и вечным олице творением духа простоты и правды, таким он и остался навсегда”. Здесь, может быть, наиболее отчетливо виден внутренний смысл важного для толстовской “диалектики души” в “Войне и мире” восприятия людей и событий постоянно чьими-либо глазами, чьим-либо индивидуальным видением. Такое индивидуальное восприятие не означает, что образ события или человека необъективен, ложен, субъективно искажен, полностью далек от реальности.
Односторонность восприятия говорит о человеке, о герое, характеризует его. Часто она говорит также и об односторонности самого предмета восприятия. Восприятие Пьером Платона Каратаева не случайно дается в сопоставлении с восприятием “всех остальных”. “Все остальные” не воспринимают Каратаева неверно: они воспринимают его как обыкновенного солдата, и это верно.
Вся-то сила Каратаева в том, что он обыкновенен, и Пьер, воспринимающий в нем и более глубокие пласты, тоже прав: для Пьера он в своем роде чудо потому, что в нем “простота и правда” заключены в столь обыкновенном обличий. Конечно, пассивность, фатальное подчинение обстоятельствам – не выдумка Пьера; они органичны для русского крестьянина и солдата, столетиями существовавшего в определенных социальных условиях. Пьер видит в нем необычайную силу жизненности – и это тоже верно, соответствует объективности. Но Пьер видит эту силу жизненности односторонне, неполно, потому что для него в его эволюции сейчас важно только то, что Платон – капля, в которой отразился народный океан.
Пьер ищет приобщения к этому народному океану, и поэтому он не видит того, что сам Каратаев неполон, односторонен, что в народе, в людях социальных низов, есть и другие стороны, другие черты. Надо думать, что встреть Каратаева князь Андрей – он увидел бы его так, как видели “все остальные”. Это характеризовало бы, опять-таки, как Каратаева, так и самого князя Андрея. Двойное видение – Пьера и “всех остальных” – в данном случае, как и всегда у Толстого, ярко и выпукло обозначило сиюминутное состояние того, кто воспринимает некий объект, и сам воспринимаемый объект. Этот “естественный эгоизм” в итоге и самую тему Каратаева делает чем – то отдельным, независимым от Пьера, не полностью совпадающим с индивидуальностью Пьера.
Не случайно эта страшная сцена происходит в самый канун освобождения – это трагически напрягает ее смысл. Пьер, как живая, конкретная индивидуальность, заключает в себе не только необыкновенно притягательное для него “каратаевское начало”, но и иные, более деятельные начала, представленные, скажем, в тех людях партизанского отряда, которые освобождают его из плена. Тема деятельных начал в партизанском отряде перекликается с эпилогом, подготовляет его философские темы. Связующим звеном является здесь не случайно образ Пьера.
Смысл всего этого композиционного расположения эпизодов состоит в том, что тема Каратаева не есть единая, целостная, поглощающая все содержание финальных эпизодов романа тема. Она не покрывает собой также всего душевного содержания образа Пьера. Каратаев – необычайно важная, но не исчерпывающая тема всего этого содержания, а лишь одна из частных, единичных тем в общей концепции романа; только в единстве и в соотношениях многих разных тем содержится многозначный, широкий общий смысл этой концепции. В плане единства лиц – персонажей в романе Каратаев – не идеальный герой, в свете которого выравниваются, выстраиваются все другие герои; в нем воплощена некая жизненная возможность, отнюдь не исчерпывающая всех других возможностей, столь же важных и значимых, с точки зрения общего осмысления русской жизни изображаемой эпохи (а также и современности) Толстым.




1 звезда2 звезды3 звезды4 звезды5 звезд (No Ratings Yet)
Loading...


Общая характеристика западноевропейской литературы 17 века.
Сейчас вы читаете: “Необходимость” жизни в образе Платона Каратаева