Сложности восприятия эпической прозы и стихотворного романа на примере творчества Пушкина

“Кавказский пленник” пространственно построен сложнее “Руслана и Людмилы”. В поэме множество самодовлеющих, фрагментарно выделенных лирических, описательных, комментирующих мест: посвящение, нравы горцев, черкесская песня, эпилог, примечания и др. Все это кусочное пространство воспринимается как бы на периферии поэмы, образуя в совокупности чисто авторский, внефабульный план. Однако в фабульном центре поэмы, в мире героев, автор и пленник смешивались до неразличимости, так как романтическая поэма, в отличие от шутливо-сказочной,

позволяла, по словам Ю. В. Манна, “одновременно вести рассказ о себе и об объективном герое”. Плотная сомкнутость миров автора и героя не допускает их автономности, и дистанция между лирическим и эпическим центрами в главной пространственной зоне поэмы столь мала, что эллиптическая структура может быть принята за круговую. В “Кавказском пленнике” автору невозможно взирать на героев как бы из зрительного зала. Зато автор в “Руслане и Людмиле”, глядя на битву Руслана с Рогдаем, естественно восклицает:
– Бери свой быстрый карандаш,
– Рисуй, Орловский, ночь и сечу!
Здесь, безусловно, взгляд
со стороны. Однако размежевание лиро-эпического пространства в “Руслане и Людмиле” в восприятии читателей, как уже было замечено, дает ограниченный эффект: текст поэмы признается единоцелостным. Не то в “Кавказском пленнике”. Тесная совмещенность автора и героя в слитном лиро-эпическом пространстве воспринимается как отсутствие единства. Разумеется, в этом случае нельзя не учитывать влияния разбегающихся фрагментов авторского пространства на периферии. “Неопределенность в целом и подробная отчетливость в частях”, – так выразил пространственное переживание поэмы Иван Киреевский. Он же считал, что “все описания черкесов, их образа жизни, обычаев, игр бесполезно останавливают действие, разрывают нить интереса и не вяжутся с тоном целой поэмы”, что она “имеет не одно, но два содержания”. Мысли Киреевского много позже повторил Г. А. Гуковский, мотивируя их, правда, прорастанием реализма в романтизме: “Субъективистская система Байрона уже взрывалась изнутри объективным изображением этнографического материала, описанием жизни кавказских героев и объективным пейзажем”. В свете того, что затем будет именоваться реализмом, здесь, пожалуй, все очевидно, но в аспекте пространства “Кавказский пленник” столько же опирается на лиризм, как и на описательность.
В “Евгении Онегине” миры автора и героев не разведены, как в “Руслане и Людмиле”, но и не вторгаются друг в друга до неразличимости, как в “Кавказском пленнике”, применительно к фабульному плану. Дистанция между центрами двух миров в нашей эллиптической схеме тяготеет к оптимальности, взаиморасположение пространств органично и уравновешенно, они не заслоняют друг друга, фронтально развертываясь к читателю. Во взаимодействии пространств автора и героев романа в стихах нет ни натянутого напряжения, ни чрезмерной втиснутости, и в этом смысле они максимально жизненны, если иметь в виду математическую игру Конвея “Жизнь”, где группу фишек, передвигающихся по разграфленной поверхности, настигает остановленность “смерти” в случаях чрезмерного рассеяния, стесненности или зацикленности. В то же время степень взаимовключения лирики и эпики в “Онегине” значительна по прилеганию, пересеченности и глубине. Картина незавершенной современности, нарисованная в романе, способствует проникающему контакту авторского и геройного миров, создает условия для встречной переходности персонажей из одного мира в другой, для взаимозамен, подстановок, смешений и превращений. В лиро-эпическом пространстве “Евгения Онегина” сбалансированы силы дробления и собирания.
На примере трех текстов из стихотворного эпоса Пушкина выступили черты, функции и преобразования лиро-эпического пространства в различных жанрах и разновидностях жанра. Перевес эпики в “Руслане и Людмиле”, лирики – в “Кавказском пленнике”, разветвленное врастание и вырастание этих миров друг из друга – в “Евгении Онегине”, – все эти, в принципе, известные качества текстов приобретают в ходе пространственного анализа более устойчивые обоснования и новые стороны, далеко не безразличные для смысловой содержательности. Однако в ходе того же анализа оттачивается его инструмент, уточняются предпосылки и исходные понятия. Возникают условия как для локального, так и для расширенного применения аналитических и интерпретирующих операций, их переноса из одной области в другую.
Так, лиро-эпическое пространство у Пушкина в своем двуединстве является наиболее репрезентативной художественной моделью внешне-внутреннего пространства, которое в снятом виде лежит в основе любого поэтического пересоздания действительности. Внешне-внутренняя соотнесенность неизбежно присутствует и в эпическом повествовании, и в лирической медитации. Эпическое пространство “Евгения Онегина”, то есть мир героев, совмещает в одной общей плоскости как внешние, так и внутренние события из жизни персонажей, и в этом нельзя не увидеть передвинутый вовне из авторского мира тот же способ связи, что и в лироэпике.
С точки зрения совмещенного внешне-внутреннего пространства в фабуле пушкинского романа в стихах не два, а четыре свидания Онегина и Татьяны: в саду, во сне героини, в доме и мире книг героя, в петербургском доме. Это события особой смысловой отмеченности. Они выстраивают фабулу по принципу романтической вершинности. Стиховая ткань романа выравнивает внешнее и внутреннее в пределах единой поэтической реальности. Наконец, четыре свидания героев “зарифмованы” Пушкиным: события внешнего мира опоясывают события внутреннего мира.
Весьма существенно, что подобное сюжетное устройство с четырьмя кульминациями в “Онегине” было не впервые найдено, а повторено. Такова же цепочка сражений героя в “Руслане и Людмиле”, описанная Г. Л. Гуменной: схватка с Рогдаем, битва с Головой, единоборство с Черномором, сражение с печенегами. Разбирая первую и последнюю битвы, опоясывающие вторую и третью, исследовательница пишет: “Расположенные в местах особой семантической значимости, в начале и конце, эти эпизоды как бы задают нужную “тональность” трактовке образа. Тем более резким контрастом служат им два других подвига героя, при обрисовке которых Пушкин подчеркивает иронически сниженные детали, неожиданно переводящие героические деяния в иное измерение, высвечивая иронический смысловой план”. В интересующем нас аспекте можно отметить, что фантастически-сказочные поединки, обрамленные былинно-историческими, выполняют, сравнительно с ними, функцию внутреннего пространства. Этому помогает стилистическая двуслойность, образованная парами эпизодов.


1 звезда2 звезды3 звезды4 звезды5 звезд (No Ratings Yet)
Loading...


Онегин и татьяна в романе а.с пушкина.
Сейчас вы читаете: Сложности восприятия эпической прозы и стихотворного романа на примере творчества Пушкина