Футуристическая эстетика Маяковского

Что касается “Мистерии-буфф” 1918 г., то по содержанию и художественно-образному строю она соответствовала эстетическим установкам комфутов – здесь было и разделение персонажей по классовым признакам (семь пар чистых и семь пар нечистых символизировали противоборствующие силы), и маски-гиперболы, и воинствующее безбожие, и упоение пролетарским первородством, и гимн разрушению, воспринимаемому победившим классом как созидание. Ядром авторской концепции стал монолог Человека из будущего, призывающего пролетариев-“нечистых” отбросить нормы морали, чтобы построить вожделенный земной рай. В монологе этом, пародирующем Нагорную Проповедь, выражалось боевое революционное кредо Маяковского. Поэтически громогласно провозглашенное отречение от Христа оборачивалось верой в большевизм, преданностью коммунистическим идеям как новой религии.
В начале века в тогдашних общественных кругах популярным были философские споры на тему христианской идеи Богочеловечества и религии Человекобожия. Идея избранничества пролетария раскрывалась в поэзии Маяковского в контексте религии Человекобожия: не Бог, а “миром правит сам
человек”. Революция выработала для России новую религиозную концепцию: “шаги комсомольцев гремят о новой религии”, согласно которой день 25 октября – это “коммунистов воскресенье”. Как пишет Маяковский,

“и не будут, уму в срам, люди от неба зависеть”.
Приоритет признавался не за Божьим законом, а за законом, установленным самим человеком (“Наше воскресенье”, 1923).
Противостояние старой и новой веры, по Маяковскому, выражено в противостоянии метафизики и материи, иначе – “дыма кадильного” и “фабрик дыма”. Новая религия новых людей жестока, кротость и всепрощение христианской морали сменяются карающей коммунистической моралью: “ватага юных внуков” не оставляет надежд предкам (“Умирай, старуха,
спекулянтка, набожка”). У новой религии есть свой креститель: как когда-то святой Владимир крестил Русь, так теперь “земной Владимир крестит нас железом и огнем декретов” (“Киев”, 1924).
Одна из главных тем в поэзии Маяковского первой половины 20-х годов – нигилистическое восприятие духовных и исторических ценностей России. Поэт стоит на принципиально атеистических позициях. Как он сам заявил в стихотворении “После изъятий” (1922), у него и у Бога “разногласий чрезвычайно много”. Конкретным проявлением этих позиций стали стихи, направленные против патриарха Тихона. В стихотворениях 1923 г. “Когда мы побеждали голодное лихо, что делал патриарх Тихон?” и “О патриархе Тихоне. Почему суд над милостью ихней?” поэт, принимая в конфликте патриарха и власти сторону Советов, перекладывает на Церковь вину за голод на Волге. В своей поэзии Маяковский развивает тему антинародности религии.
Россия в воззрениях Маяковского была избранной страной, что само по себе было традиционной идеей русского общественного сознания. Но если для Д. Мережковского эта избранность России воплощалась в утопии Третьего Завета, Завета Духа, если для М. Волошина России было предназначено совершить жертвенный подвиг, взять на себя все революционные испытания и тем самым спасти Европу, то концепция Маяковского утверждала избранничество России как родины земного рая и коммунистического учения.
Уже 21 мая 1917 г. увидела свет “поэтохроника” Маяковского “Революция”, в которой была заявлена концепция иного мира и иного завета: “Пока на оружии рук не разжали,
Повелевается воля иная. Новые несем земле скрижали С нашего серого Синая”.
Иной завет обрел вселенские масштабы: революционным “волям” подвластны и планеты, и воздух, и земля. В поэме 1919-1920 годов “150000000” вновь прозвучала тема иного бытия: “солнцем встает бытие иное”. Основу концепции иного бытия составил призыв “Долой!”. В поэме низвергается закон; право как юридическая ценность бессильно перед простонародьем, молодой “оравой”: “рухнуло римское право
И какие-то еще права”, и на смену им пришел браунинг. Отрицалось христианство, “чернобелые попы” с “евангелиями вер” – они бессильны “под градом декретов”. Отрицалась “культуришка”, дореволюционные поэты (“Напрасно
их наседкой Горький прикрыл, распустив изношенный авторитет”), – им противопоставлялись поэты-футуристы. Отрицалась традиционная мораль, а новая мораль основывалась на оправдании зла: “мира пол заклавший” Каин назывался гением. Новый мир не знает моральных норм: “Авелем называйте нас или Каином, разница какая нам!”
Если С. Есенин в революционно-религиозных поэмах 1916-1918 годов создал модель утопического края Инонии, где воцарятся новый Бог и зажиточный крестьянин, то Маяковский предложил революционной стране свою версию иной России – с коммуной и пролетариатом. Русская поэзия представила общественному сознанию одновременно две утопические модели, сходство которых было лишь в приоритете духовного начала, идеала, веры, на которой строилось новое государство.
Пафос отрицания сказался, однако, и в отображении нового бытия. Прежде всего он проявился в отношении Маяковского к мещанству и бюрократизму, о чем свидетельствуют сатирические стихотворения “О дряни” (1921), “Прозаседавшиеся” (1922), “Бюрократиада” (1922). С бескомпромиссностью максималиста, используя приемы гиперболизации, фантастического преображения действительности, поэт утверждает: “мурло мещанина”, “обывательский быт” – “страшнее Врангеля”. Мещане и бюрократы воспринимаются им и как нечто вездесущее, и как оборотни. И те, и другие не вписываются в советский рай.




1 звезда2 звезды3 звезды4 звезды5 звезд (No Ratings Yet)
Loading...


Женские образы в евгение онегине.
Сейчас вы читаете: Футуристическая эстетика Маяковского