Евгений Замятин: Голос предостережения


В 1986 году в Воронеже вышла книга Евгения Замятина “Повести, рассказы”. Восстановление отечественной словесности в ее настоящем объеме тогда только началось, и это была одна из первых ласточек. Через год журнал “Сельская молодежь” перепечатал статью Замятина “Я боюсь” – одну из самых ярких за всю историю советской критики. Позднее публикацию повторили ежемесячник “Литературное обозрение” и еженедельник “Книжное обозрение”.
Так начало всплывать из небытия и забвения наследие неординарного художника, оставившего отчетливый след в нашей литературе. Сегодня читатель уже получил, хотя и с опозданием почти на семь десятилетий, самую известную из замятинских вещей – роман “Мы”, постепенно входят в реальный фонд отечественной культуры все лучшие произведения писателя. Мало к кому руководившие литературой чины и их подчиненные были на протяжении десятилетий так непримиримы, как к Замятину. Его именем пугали и читателей, и писателей. Даже в “Краткой литературной энциклопедии” – издании в общем достаточно объективном, не часто прибегавшем к бранным ярлыкам,- можно прочесть, что творчество Замятина “проникнуто враждебным отношением к революции”, что события эпохи он “изображал с антисоветских позиций”, что его роман
Инженер-кораблестроитель по образованию и первоначальной профессии,


Евгений Иванович Замятин в пору молодости был увлечен освободительными идеями, революционной волной 1905 года. Он участвовал в нелегальной работе большевистской организации, провел несколько месяцев в одиночке, был выслан из Петербурга. В 1908 году параллельно с инженерной работой он начинает писать. Первым его значительным произведением стала повесть “Уездное” (1911), гротескно рисовавшая мир русского провинциального собственничества, тот самый мир, который в эти же годы запечатлел Горький в образе “окуровщины”. Чуть позднее (1914) появляется повесть Замятина “На куличках” – сатира на опору империи, российское офицерство. За нее автор был привлечен к суду.
Художник высокой культуры, остросовременного, можно сказать, европейского склада мышления, Замятин в то же время не менее остро чувствовал национальную плоть российского бытия. Это помогло ему развить дальше отечественную повествовательную традицию – стать одним из зачинателей орнаментальной прозы XX века. Откровенно субъективное, затейливое повествование как бы от имени какого-то третьего лица, щедро использующего живую речь, было заложено еще в прозе Гоголя и Достоевского, ясно выступило у Лескова, и теперь, в 10-е годы, Замятин вместе с А. Ремизовым и Андреем Белым раскрывали новые возможности этой изобразительной стихии. Вместе с тем, свободный от каких-либо иллюзий, Замятин никогда не обольщался родным национальным укладом. Его исторически сложившимся изъяном он считал подавленность, неразвитость личности в России. “Быть со всеми, орать, как все, колотить, кого все” – вот какие вековые инстинкты он открывал в человеческой толще традиционной Руси.
В годы первой мировой войны Замятин уезжает в Англию экспертом по строительству ледоколов для русского флота. Прославленный ледокол “Красин”, имя которого неотделимо от героики освоения Арктики,- из числа судов, построенных при участии Замятина. О дальнейшем сам Замятин писал в автобиографии: “Когда в газетах запестрели жирные буквы “Революция в России”, “Отречение царя”,- в Англии стало невмочь и в сентябре 1917 года. я вернулся в Россию”.
Уже из этого ясно, что в безразличии к жизни страны, во враждебности революционному процессу Замятина не упрекнешь. Он сразу понял, что Октябрьская революция – это реальная судьба его родины. Он сознавал масштаб, грандиозность происходящего. Правда, в его глазах это величие было скорее трагическим, но тем не менее именно величием. Писатель представлял, насколько прекрасны провозглашаемые революцией цели: “Не время механического равенства, не время животного довольства настает с уничтожением классов, а время огромного подъема высочайших человеческих эмоций, время любви”,- писал он в статье под названием “Цель”.
Однако Замятин хорошо видел и другое – ту непомерную цену которую стране, народу, человечеству приходится платить за революционный перелом истории. Лишенный, как сказано, каких-либо иллюзий, он в годы Октября не мог примириться с человеческими страданиями, жертвами, тяжестью потерь. Он настаивал, что современники-и те, кто совершает революцию, и те, кто воспевает ее,-идут во многом ложным путем: для них главным ориентиром стали не цели революции, а ее средства – революционное насилие и классовая ненависть. “У нас пока вся литература.г-писал он в той же статье,-строится на ненависти- на классовой ненависти, ее сложных соединяющих, ее суррогатах”. Повести и рассказы, написанные Замятиным в октябрьские годы (“Землемер”, “Пещера”, “Сподручница грешных” и др.), отражали эту скептическую, полную тревоги за людей позицию писателя.
Проще всего отмахнуться от произведений Замятина как от грубо ошибочных; так до сих пор и поступали. Труднее, но и гораздо полезнее понять, что наблюдательный взгляд Замятина точно улавливал крайности, действительно свойственные эпохе. Особенно его тревожила тенденция к обезличиванию всей человеческой деятельности, весьма отчетливо выступавшая в социальной и духовной жизни революционных лет. Замятин был убежден, что революция во многом лишь усугубляет давний исторический недуг отечества, понижает духовный потенциал личности в России. Он опасался, что это губительно скажется на судьбах страны, исказит будущее общество. И предостерегать от этого он считал своим долгом художника.
М. А. Булгаков в письме Сталину писал, как известно, что из 301 отзыва о нем в советской печати он насчитал 298 враждебно-ругательных и только три похвальных. Одним из этих трех был отзыв Замятина. Уже в первой повести Булгакова “Дьяво-лиада” Замятин сумел выделить то, что действительно станет определять булгаковскую прозу вплоть до “Мастера и Маргариты”: “фантастика, корнями врастающая в быт”. Это не случайно. Замятин был убежден, что основой современных изобразительных средств должен служить именно сплав реальности, “быта” с “фантастикой”, условностью. Он вообще предпочитал не воспроизводящую сторону искусства, а пересоздающую, был склонен не к “живописному” началу литературы, а скорее к “архитектурному” – к искусным, динамичным сюжетно-композицион-ным построениям, к минимуму описаний, подробностей, украшений. Его привлекал характерный, гротескный образный рисунок, субъективно окрашенный язык. Ко всему этому он тяготел в своей прозе как художник, то же отстаивал, пропагандировал как критик. Но больше и раньше всего он отстаивал именно независимость творчества. Он писал (в статье 1924 года “О сегодняшнем и современном”): “Правды – вот чего в первую голову не хватает сегодняшней литературе. Писатель. слишком привык говорить с оглядкой и с опаской. Оттого очень мало литература выполняет сейчас заданную ей историей задачу: увидеть нашу удивительную, неповторимую эпоху со всем, что в ней есть отвратительного и прекрасного”. Это одна из самых ранних и вполне точных формулировок того требования к нашей литературе, которое оставалось главным на всем протяжении ее истории. Точно так же, как оставалась главной бедой и главной виной советских писателей именно привычка “говорить с оглядкой и с опаской”. А тех, у кого этой губительной привычки не выработалось, мы получили возможность читать лишь в самые последние годы.
Столь независимая и неуступчивая позиция делала положение Замятина в литературе все более трудным. С 193



1 звезда2 звезды3 звезды4 звезды5 звезд (No Ratings Yet)
Loading...


Форматирование диска в dos.
Сейчас вы читаете: Евгений Замятин: Голос предостережения