Метаморфозы текста Платонова

Аномальный стиль Платонова, несомненно, заключает в себе и другую ориентацию. Она выражена была однажды с той достаточной авторской прямотой, которая отличает “первичный текст” писателя: “Федор Федорович говорил, как многие русские люди: иносказательно, но – точно. Фразы его, если их записать, были бы краткими и бессвязными: дело в том, чтобы понимать Федора Федоровича, надо глядеть ему в рот и сочувствовать ему, тогда его затруднения в речи имеют проясняющее значение”.37
Обращенность к фольклорной стихии, конечно же, была крайне

важна для Платонова на протяжении всей жизни. Выражения: “иносказательно, но – точно”, “краткими и бессвязными”, “проясняющее затруднение речи” – почти избыточно характеризуют тот самый символический и совершенный вторичный платоновский текст, его стилевую доминанту. Лишь то обстоятельство, что проблема “Платонов и фольклор” не является темой данной работы, вынуждает забыть об этом и вернуться к литературным направлениям.
Если лее рассматривать проблему в плоскости литературной истории, то авангард предстанет аналогом фольклорной трудной формы выражения, столь интересной для Платонова.
/> Резкая реакция на символизм, которая подразумевала, впрочем, лишь гипертрофированное использование его же собственных принципов, внешне отвергаемых, выразилась в уходе от “вещности” и “суррогативности”. Необходимость заявить о себе как о самом новом явлении не позволяла авангардистам декларировать преемственность, однако “деконструкция” поэтического языка, вместо переинтерпретации предпринятая ими, как раз это и означала. Вывод Ore А. Ханзен-Леве вполне закономерен: “Теория и практика футуристического заумного языка находятся в сложной зависимости от принципа “самоценности” (“самоцельности”, “самовитости”) поэтического слова в поэтике символизма – зависимости, представляющейся столь неясной потому, что она 1) постоянно отрицалась самими футуристами и 2) не опиралась на какие-либо четкие высказывания символистской поэтики”.38
Внимание к слову как таковому, т. е. к его отделенной от привычного смысла звуковой оболочке, стремление увидеть в нем самом вещь вели к семантической неопределенности, которая довольно часто приближала поэзию футуристов в ее беспредметности к музыке, хотя и не такой, о какой думали символисты. Разложение языкового единства на составляющие, меньшие, чем слова-атомы, действительно делало слово всеохватывающим и поэтому, в конечном итоге, – словом ни о чем.40 Ничевоки с их апофеозом апофатичности обязаны были явиться как результат стремления литературы к молчанию – так же, как в живописи явился “Черный квадрат”, совокупность всех возможностей, а в музыке, позже, – “4/33” Кейджа.
Хармс – та фигура, которая позволяет лучше представить ситуацию, возникающую на рубеже второго и третьего десятилетий в творчестве А. Платонова. Приблизительно в то же время, чуть позже, Хармс окончательно остановился на абсурде, на молчании. Жаккар пишет о направлении его прозы тридцатых годов: “Она представляет собой некоторым образом систему того, что мы могли бы назвать “нарушением постулатов нормального повествования” . Первым из этих нарушений и определяющим все остальные является невозможность рассказывать или, во всяком случае, завершить историю”.42 А приводит это к тому, заключает Жаккар относительно одного характерного текста, что “каждый из элементов, составляющих этот текст, направляет его к безмолвию”.
Согласно логике эволюции иносказания, у Платонова была возможность или следовать по пути молчания, подобно Хармсу совершенно отказываясь от повествования как такового, или обернуться назад, продолжая говорить на по-своему сложном, но не абсолютно герметичном языке. “Забыть” символистов ему все равно бы не удалось. Поэтому, избрав второе, Платонов естественным образом пришел к столь хорошо известному теперь решению, – он попытался вернуться к ясности.
Творчество Платонова после “Котлована” знаменуется сменой стилевых ориентации. Имя реалиста Пушкина в этом, как и во многих других отношениях, постепенно становится для него путеводной звездой. От текста нарочито сложного для восприятия, от “трудной” эстетики Платонов будет двигаться к тексту внешне простому, свойства которого он охарактеризовал в статье “Пушкин – наш товарищ” так: “Но в чем же тайна произведений Пушкина? – В том, что за его сочинениями – как будто ясными по форме и предельно глубокими, исчерпывающими по смыслу – остается нечто еще большее, что пока еще не сказано” (“Пушкин – наш товарищ”, 1937).
Пара “ясность формы и глубокое содержание” сменила пару трудная “форма и глубокое содержание”, именно благодаря трудности и возникающую. Эта новая эстетика, выросшая из прежней, но все же иная, заявит о себе в военных рассказах и еще больше в сказках Платонова.
В заключение на примере небольшого текста рассмотрим, как Платонов на практике подошел к черте, когда “иносказание” остается лишь “остранением”. Текст появился много раньше “Котлована”. Но данный факт как раз и свидетельствует, что путь к “чистому абсурду” для художника никогда не был приемлем.




Поэмы маяковского.