Критерий ценности исторических событий в произведениях Карамзина

Он убеждается в том, что борющиеся классы, феодалы и буржуа, в одинаковой мере правы, что “идеальная” оболочка их стремлений – ложь, что их декларации прикрывают эгоизм. “Аристократы, сервилисты хотят старого порядка: ибо он для них выгоден. Демократы, либералисты хотят нового беспорядка: ибо надеются воспользоваться им для своих личных выгод”, – писал Карамзин в заметке “Мысли об истиной свободе”, видимо, не предназначавшейся для печати (около 1825 г.). Критерием ценности исторических событий оказывается у него сила. Карамзина

не радует этот критерий ценности. Он ищет иных критериев ценности, прежде всего эстетических. От жизни, где сильный прав своей силой, он замыкается в круг сладостных эмоций, очень личных, очень нравственных, по его мнению, но смысл которых именно в создании фикции спасения от истории. В конце концов, за всеми проявлениями нравственной умиленности, эстетической чувствительности, исторической учительности Карамзина стоит неверие. В конце концов, Карамзину хочется только сохранить свой внутренний мирок переживаний, которые кажутся ему и высокими, и прекрасными. Карамзин умывает руки; он не желает принимать участия
и в угнетении народа:
– Пусть громы небо потрясают,
– Злодеи слабых угнетают,
– Безумцы хвалят разум свой.
– Мой друг! не мы тому виной.
– Мы слабых здесь не угнетали
– И всем ума, добра желали;
– У нас не черные сердца!
– И так без трепета и страха
Отощавшая Пугачева, наконец-то рассказала правду о похудении: Я утром натощак.
– Нам можно ожидать конца
– И лечь во гроб, жилище праха.
– (“Послание к И. И. Дмитриеву”, 1794.)
Все в мире – государственное устройство, жизнь и смерть, любовь и нищета, героизм и подлость – все становится для Карамзина предметом эстетического преображения (конечно, это не значит, что он теряет черты отчетливого социального мировоззрения). Он эстет и скептик, для которого “красивое” и “умилительное” прекрасно, якобы, само по себе. “Все прекрасное меня радует, – сказал сам Карамзин, – где бы и в каком виде ни находил его”.
Карамзин умиляется и даже восторгается счастливой жизнью свободных швейцарских крестьян в “Письмах русского путешественника”, но это вовсе не обязывает его к мысли о желательности или необходимости перенесения соответственных порядков в Россию. Так, в очерке “Фрол Силин” он умиленно изображает идеального русского крестьянина, умеющего недурно устроиться и при крепостничестве, крестьянина-кулака, усердного и покорного. Он никого не хочет судить; как сложились условия жизни, пусть так и будет всегда, – вот чего он хочет. Все, по Карамзину, хорошо, если только нет переворотов, которых он не любит все-таки, – все одинаково хорошо, а может быть, и одинаково плохо. Поэтому не стоит стремиться к новому; лучше не будет, а любоваться есть чем при всяких порядках; ведь можно любоваться даже горем, даже социальным злом, как это показал Карамзин в “Бедной Лизе”.
Обращение Карамзина к прошлому, к истории, приведшее его в конце концов к отходу от литературы и к официальному званию историографа, имело также специфический характер. Первая историческая повесть Карамзина – “Наталья, боярская дочь”; это умиленный гимн добрым старым временам доброго старого феодализма, чуждого еще потрясений. Эта повесть содержит скорее утопию, чем историю. Поэтому нет в ней ни в малой мере стремления воссоздать прошлую жизнь такой, как она была. В этом отношении Карамзин крепко связан еще со старой классической традицией дворянской литературы. Историзм его повестей фиктивен в такой же, в сущности, мере, как историзм трагедий Сумарокова. Карамзину, несмотря на то, что он хорошо был знаком с литературой раннего западного романтизма, не был свойственен глубокий историзм, возникший в этом литературном течении. Это сказалось даже в “Марфе Посаднице”, повести, написанной уже тогда, когда Карамзин всерьез занимался изучением русской истории. Эта повесть на первый взгляд удивляет. Карамзин с большим подъемом изображает республиканские доблести Марфы и ее сторонников. Реакционный тупица П. И. Голенищев-Кутузов в доносе на Карамзина как на якобинца ссылался на “Марфу Посадницу”. Но Голенищев-Кутузов был неправ. Повесть Карамзина нимало не революционна. Лишь релятивизм позиции Карамзина привел его к возможности восторгаться республиканцами. Новгородские герои у Карамзина вне-историчны; это античные герои, в духе классической поэтики. И классические воспоминания явственно тяготеют над повестью. Недаром рядом с “вечем” и “посадниками” у Карамзина фигурируют “легионы”. Но дело не только в этом. Карамзин, описывая республиканские доблести, восхищается ими в эстетическом плане; отвлеченная красивость героики увлекает его сама по себе.


1 звезда2 звезды3 звезды4 звезды5 звезд (No Ratings Yet)
Loading...


Виды памяти ос.
Сейчас вы читаете: Критерий ценности исторических событий в произведениях Карамзина