Генезис образа Воланда

В апреле 1939 года Михаил Булгаков читал нескольким друзьям фактически уже законченный роман “Мастер и Маргарита”.
Прочитав три главы, спросил: “Кто такой Воланд?”. Слушатели замялись, Елена Сергеевна, чтобы подбодрить их, предложила обменяться записочками и в своей написала: “Дьявол”. Драматург А. М. Файко, увы, написал : “Я не знаю”. В. Я. Виленкин (Тогда заместитель заведующего литературной частью МХАТа) угадал: “Сатана”. “Михаил Афанасьевич,- рассказывает в своих мемуарах В. Я. Виленкин,- не утерпев, подошел ко мне сзади, пока я выводил своего “Сатану”, и, заглянув в записку, погладил меня по голове”.
Так почему же мы – через много лет, читая глазами,- так хорошо понимаем автора, а друзья, слушавшие то же из его собственных уст, смущенно решали вопрос, кто такой Воланд? “Отвечать прямо никто не решался,- замечает Виленкин,- это казалось рискованным”.
Но если склонится над рукописью в архиве, все сразу становится понятно: слушали они отнюдь не то же.
Как уже знает читатель, в первый и единственный раз Булгаков продиктовал роман на машинку полностью, в мае-июне 1938 года, а потом до конца дней слоями правил. Какой слой текста читал весною 1939 года? Может быть, машинописный первоначальный, звучавший так:
“Весною, в среду, в час жаркого заката на Патриарших прудах появилось двое граждан. Первый из них, приблизительно

тридцатипятилетний и преждевременно облысевший, лицо имел бритое, одет был в серенькую летнюю пару и свою приличную шляпу пирожком нес в руке. Второй, двадцатитрехлетний, был в синей блузе, измятых белых брюках, в тапочке и в кепке.”
Но окончательный вариант звучит, как известно, так: “Однажды весною, в час небывало жаркого заката, в Москве, на Патриарших прудах, появились два гражданина. Первый из них, одетый в серенькую летнюю пару, был маленького роста, упитан, лыс, свою приличную пирожком пару нес в руке, а на хорошо выбритом лице его помещались сверхъестественных размеров очки в черной роговой оправе. Второй – плечистый, рыжеватый, вихрастый молодой человек в заломленной на затылок клетчатой кепке – был в ковбойке, жеваных белых брюках и в черных тапочках.”
Что произошло? Те же Патриаршие пруды. Те же двое. Но слово “сверхъестественных” теперь настойчиво переходит из правки в правку, чтобы остаться в этих строках навсегда. И вслушайтесь, как начинает шуршать слог “чер”: черная роговая оправа, черные тапочки Ивана. Тут дважды чертыхнется Берлиоз – непосредственно перед появлением клетчатого и сразу же после. Мы узнаем, что Бездомный “очернил” главное действующее лицо своей поэмы, то есть Иисуса Христа, очень “черными” красками. Ненавязчиво, почти скрыто и все-таки трижды мелькнет эпитет “черный” в портрете Воланда. А затем и другой раз чертыхнется Бездомный. Воланд взглянет на небо, где, предчувствуя вечернюю прохладу, “бесшумно кружили черные птицы”.
Слог “чер” в слове “черный” теперь предваряет появление Воланда в романе. Только в первой главе девять раз упоминается черный цвет.
Итак, писателю нужно было, чтобы читатель узнал Воланда. Не расшифровал, не вычислил, а догадался. Он ищет путь не к логике – к интуиции читателя, что-то подсказывает ему, намекает, посмеивается.
Но в самом романе сатирические персонажи, как правило, Воланда не узнают. В романе его узнают только двое – мастер и Маргарита. Узнают еще до того как видят, независимо друг от друга и так согласно с друг другом: ” Лишь только вы начали его описывать.я уже стал догадываться.”- говорит мастер Ивану. “- Вы женщина весьма умная и, конечно, уже догадались о том, кто наш хо




1 звезда2 звезды3 звезды4 звезды5 звезд (No Ratings Yet)
Loading...


The category of gender.
Сейчас вы читаете: Генезис образа Воланда