Нельзя дважды войти в один и тот же роман (“Пушкинский дом” Битова)

Роман протекает сквозь время и читательское восприятие, переливаясь, видоизменяясь, живя своей жизнью. Я-то в середине семидесятых в виде рукописи. Второй раз на “застойном” пороге восьмидесятых. Третий раз – в трех новомировских номерах – только что. Впервые читал взахлеб и действительно захлебнулся. “Пушкинский дом” был настолько умен и масштабен, что трудно было не сравнить себя с Евгением, роман – с “Медным всадником”. Создать нечто такое, что было бы продолжением русского романа ХТХ века, его достойным развитием не это ли мечта каждого талантливого писателя-современника? Битов воплотил эту мечту в безукоризненно выполненный текст, размеченный и прописанный так, что его архитектоника перекликалась с архитектурой места действия. И потом: те мысли, которые в недодуманном состоянии толкались в уме и выплескивались в “кухонных” спорах, здесь были не только додуманы – они были запечатлены. Высказаны спокойно, решительно, резко, в лицо времени, не готовому их принять.
Смелость автора завораживала. Роман был написан в никуда, то есть, на жаргоне эпохи, в “стол”. Пленяла не только воля автора, взявшегося за безнадежное дело безадресного письма, но и его гражданская смелость, которой пытались учиться, но оказались не то недоучками, не то нерадивыми самоучками. Битов, наверное, первым, или одним из первых в современной

прозе заговорил о слабости человека, о его душевных пределах, эмоциональном “оледенении”. При этом он не желал удовлетворяться расхожими объяснениями душевной импотенции: мол, жизнь груба, среда заела. Дело не в форме существования, а в природе существования. Коли среда заела, значит, смогла заесть. Второе прочтение как-то невольно оказалось более “отчужденным” и потому, наверное, более “историческим”. Я почувствовал силу битовского таланта в точности, в той самой традиционной реалистической верности детали, при которой героя, антигероя, героинь видишь, как на фотографии, подробно: от галстука до чулок.
Зато смущали литературоведческие неточности, промахи в изысканиях образованного героя, за которые, впрочем, автор не нес непосредственной ответственности. Все было определено, схвачено в кольцевую композицию, и первоначальный план проступал в окончательном тексте. Было ясно, что героям заданы характеры и никуда им от них не деться. Роман “стекленел”, он выглядел чуть насмешливой игрой с психологическим понятием “характер” в русском реализме. В третий раз, теперь, прочитав роман, я увидел в нем – и это, наверное, окончательное видение – памятник. Памятник “шестидесятничеству”. В романе схвачен весь комплекс “шестидесятничества”, его нравственный код: мы – они, честный – стукач и т. д., его социальный акцент: никто не свободен от общества ни в чем. Все им обусловлено. Многие иллюзии “шестидесятничества” обнажены.
“Пушкинский дом” – это памятник “шестидесятничеству”, возведенный блистательным “шестидесятником”, не его идеологом, не его критиком, а его свободно мыслящим современником. Оттого этот памятник и вышел адекватным эпохе; художественная картина оказалась подлинной не только по результату, но и по способу изображения. Слабость же основной авторской концепции оказалась именно в том, где первоначально я увидел ее силу: развитие литературной традиции, какой бы монументальной она ни была, не может быть линейной. Ведь отстаивая в теоретической главе форму прошедшего времени как незыблемую основу романа, автор, по сути дела, возводит памятник прошедшему времени самого романа, роману прошлого с его устойчивой и непоколебимой “точкой зрения”, психологичностью, “характером” и т. п. “Пушкинский дом” – роман интеллектуальный, то есть основанный на уверенности автора в возможности рационалистического охвата действительности, когда творческая интуиция лишь служанка разума, обеспечивающая так называемую художественность. Диктатура авторитарного ума, присутствующая в романе на всем его протяжении, не ослабляется. У Битова слово романа – инструмент писателя; оно подчинено его задачам и не значит больше, чем ему определено по заданию. Вот почему сюжет равен сюжету, характер – характеру, стиль – стилю.
В этом “Пушкинский дом” есть нечто прямо противоположное поэтике Платонова, когда автор – инструмент слова, отпущенного не свободу, когда слово богаче любого смысла, вложенного в него не только читателем, но и самим автором.




1 звезда2 звезды3 звезды4 звезды5 звезд (No Ratings Yet)
Loading...


What is the subject of stylistic.
Сейчас вы читаете: Нельзя дважды войти в один и тот же роман (“Пушкинский дом” Битова)