Красное вино победы – Евгений Носов

Весна 45-го застала нас в Серпухове. После всего, что было на фронте, госпитальная белизна и тишина показались нам чем-то неправдоподобным. Пал Будапешт, была взята Вена.

Палатное радио не выключалось даже ночью.

“На войне как в шахматах, – сказал лежавший в дальнем углу Саша Селиванов, смуглый волгарь с татарской раскосиной. – Е-два – е-четыре, бац! И нету пешки!”

Сашина толсто забинтованная нога торчала над щитком кровати наподобие пушки, за что его прозвали Самоходкой.

“Нешто не навоевался?” – басил мой правый

сосед Бородухов. Он был из мезенских мужиков-лесовиков, уже в летах.

Слева от меня лежал солдат Копешкин. У Копешкина перебиты обе руки, повреждены шейные позвонки, имелись и еще какие-то увечья. Его замуровали в сплошной нагрудный гипс, а голову прибинтовали к лубку, подведенному под затылок.

Копешкин лежал только навзничь, и обе его руки, согнутые в локтях, тоже были забинтованы до самых пальцев.

В последние дни Копешкину стало худо. Говорил он все реже, да и то безголосо, одними только губами. Что-то ломало его, жгло под гипсовым скафандром, он вовсе усох лицом.

Как-то раз на его имя пришло письмо из дома.

Листочек развернули и вставили ему в руки. Весь остаток дня листок проторчал в неподвижных руках Копешкина.

Лишь на следующее утро попросил перевернуть его другой стороной и долго рассматривал обратный адрес.

Рухнул, капитулировал наконец и сам Берлин! Но война все еще продолжалась и третьего мая, и пятого, и седьмого… Сколько же еще?!

Ночью восьмого мая я проснулся от звука хрумкавших по коридору сапог. Начальник госпиталя полковник Туранцев разговаривал со своим замом по хозчасти Звонарчуком: “Выдать всем чистое – постель, белье. Заколите кабана. Потом, хорошо бы к обеду вина…”

Шаги и голоса отдалились. Внезапно Саенко вскинул руки: “Все! Конец!” – завопил он.

И, не находя больше слов, круто, счастливо выматерился на всю палату”.

За окном сочно расцвела малиновая ракета, рассыпалась гроздьями. С ней скрестилась зеленая. Потом слаженно забасили гудки.

Едва дождавшись рассвета, все, кто мог, повалили на улицу. Коридор гудел от скрипа и стука костылей. Госпитальный садик наполнялся гомоном людей.

И вдруг грянул неизвестно откуда взявшийся оркестр: “Вставай, страна огромная…”

Перед обедом нам сменили белье, побрили, потом зареванная тетя Зина разносила суп из кабана, а Звонарчук внес поднос с несколькими темно-красными стаканами: “С победою вас, товарищи”.

После обеда, захмелев, все стали мечтать о возвращении на родину, хвалили свои места. Зашевелил пальцами и Копешкин. Саенко припрыгал, наклонился над ним: “Ага, ясно. Говорит, у них тоже хорошо. Это где ж такое?

А-а, ясно… Пензяк ты”.

Я пытался представить себе родину Копешкина. Нарисовал бревенчатую избу с тремя оконцами, косматое дерево, похожее на перевернутый веник. И вложил эту неказистую картинку ему в руку.

Он еле заметно одобрительно закивал заострившимся носом.

До сумерек он держал мою картинку в руках. А самого его, оказывается, уже не было. Он ушел незаметно, никто не заметил когда.

Санитары унесли носилки. А вино, к которому он не притронулся, мы выпили в его память.

В вечернем небе снова вспыхивали праздничные ракеты.




Аудіювання як вид мовленнєвої діяльності.
Сейчас вы читаете: Красное вино победы – Евгений Носов